Оно, разумеется, вредно. Но раз за весь день это был первый раз, когда Сергею потребовалось, выходит, что привычки у него нет. А физические последствия любой целитель исправит по щелчку пальцев. К тому же, в отличие от Егорова, водитель показал себя хорошим специалистом и добрым человеком, который заслуживал снисхождения.

Я направился к двойным дверям в одиночестве. Одну из них открыли, когда я был на третьей ступеньке. Молодой человек в белой униформе заметил мой китель и, виновато улыбнувшись, пропустил меня внутрь.

— Вы первый раз? — уточнил он.

— Да, — не стал отрицать я, уже заинтересованный тем, что он мне скажет.

— Если что, скажите, на посту есть успокоительное, — пояснил свой интерес он. — И сладкое, если понадобится.

— Благодарю, Кирилл, — прочёл я имя на его груди.

Но сладкое уже не лезло, я за сегодня три плитки шоколада съел, двести граммов мёда слупил и шесть чашек чая с сахаром выпил. Ещё чуть-чуть, и у меня внутренности слипаться начнут. Это магию подобная подпитка восстанавливает, а её физические последствия вроде того же переедания никуда не деваются.

Внутри всё было чистым и совершенно белым. Казалось, людей здесь готовили к тому, что вскоре им придётся отправиться туда, где ни тени, ни тьмы быть не может. Шагая по коридору, я краем глаза смотрел на развешанные по стенам картины, написанные пациентами хосписа. В здании царил аромат хлорки и той самой больницы, о существовании которой я уже забыл за давностью прожитых в этом мире лет.

Наконец, мой путь окончился у стойки, за которой сидела уставшая женщина лет сорока. Её волосы были заколоты в небрежный пучок, под глазами залегли тени. Накинутая на плечи шаль нисколько не грела, судя по тому, как служительница в неё куталась. Лето же на улице, и в здании не холодно совсем.

— Добрый вечер, — поздоровался первым я, привлекая внимание сотрудницы. — Корсаков Иван Владимирович, прибыл от корпуса целителей.

Она подняла на меня взгляд и замедленно кивнула.

— Вы в какую палату? — уточнила она.

Я заглянул в своё расписание на планшете. Устал так, что простые цифры в голове не держались. Не такой уж я и выносливый, как думал до сегодняшнего дня.

— Седьмая, — ответил я.

— К Верочке, значит, — пробормотала под нос сотрудница и принялась клацать мышкой. — Проходите, ваше благородие, дверь будет по правую руку. Только я очень прошу вас, не обнадёживайте девочку, если поймёте, что не справитесь. Ей и так досталось от этой жизни, ни к чему давать лишние надежды.

Я кивнул и направился в указанную сторону. Смысла поддерживать тему уже никакого не было, я либо исцелю пациента, либо нет. А надежда — это не ко мне.

Палата оказалась не заперта, дверь была оставлена приоткрытой. Я аккуратно постучал костяшкой пальца.

— Войдите, — раздался негромкий женский голос, и я открыл проход пошире.

Внутри палата совсем не походила на больничное помещение. А вот небольшую детскую — очень даже. Здесь имелась одноместная кровать, выполненная в форме единорога, в углу на мягком коврике разложены мягкие игрушки — кубики с буквами, плюшевые зверята. У кровати с книжкой в руках сидела молодая женщина, которую болезнь дочери высосала досуха.

Блёклые глаза посмотрели на меня крайне внимательно, словно она ждала, что я сейчас скажу, что время пятилетней девочки, лежащей под одеялом, пришло. Но я не дал ей заговорить.

— Иван Владимирович Корсаков, — представился я, после чего указал на нашивку. — Корпус целителей.

Воздух с шумом покинул лёгкие матери, глаза увлажнились. Однако лить слёзы она не стала, лишь вымученно улыбнулась девочке, которая смотрела на меня подозрительным взглядом.

— Будет больно, но мне станет лучше? — очень тихо спросила пациентка.

— У меня две новости, Вера, и обе хорошие, — с улыбкой ответил я. — Во-первых, больно не будет вообще, во-вторых, я постараюсь сделать так, чтобы тебе стало не просто лучше, а чтобы ты могла отсюда уйти и вернуться домой.

Всхлип матери всё-таки прорвался наружу, но я не стал обращать на неё внимание, вместо этого расстегнул и повесил китель на свободный стул у детского столика, на котором вразнобой лежали детские рисунки.

— Правда? — спросила девочка.

— Слово дворянина, — со всей серьёзностью подтвердил я. — Ты же знаешь, кто такие дворяне, Вера Петровна?

— Знаю, они танцуют на балах с красивыми женщинами, — заявила та, и я не удержался от улыбки.

— А ещё они всегда держат слово, если его кому-то дали, — кивнул я, закатывая рукава. — Ну что, Вера Петровна, сейчас я покажу тебе огоньки. Они тебе не навредят, можешь даже потрогать их.

Моя ладонь окуталась зелёным огнём, и я протянул руку лежащей девочке. На то, чтобы освободить конечность из-под одеяла, ей потребовалась пара секунд. Ребёнок прекрасно осознавал, что пламя может быть опасно.

Взяв её ледяную ладошку, я чуть прикрыл глаза, наблюдая за тем, как пальцы Веры осторожно касаются изумрудного огня. В моей груди уже пылало солнце. Дар чувствовал, что она нуждалась в нём, тянулся, едва не подталкивая меня вперёд. Действовать, исправить то, чего быть не должно. Вернуть гармонию маленькой девочке.