Тед подумал немного, потом открыл морозилку и выгреб все льдинки, что нашёл. Наполнил две тарелки — одну для пива, одну для братова кулака — и понёс в гостиную, поставил на пианино. Брат поднял глаза, будто не сразу узнал Теда, будто они были маленькими детьми, игравшими во взрослых, и вдруг заигрались слишком всерьёз. Тед повернулся уйти вниз, в подвал — как обычно, — и поэтому тихий голос брата застал его врасплох:

— Хочешь пива?

Теду совсем не хотелось, но он кивнул. Когда он взял банку, брат задержал её чуть дольше, чем нужно. Держать пиво одновременно — это, пожалуй, было ближе всего к объятию, которого они когда-либо касались.

Тед сел рядом с ним за пианино. Не слишком близко.

— Тебе нравится твоя работа? — спросил он неловко — так отчаянно хотелось узнать хоть что-то о брате, но он не знал, с чего начать.

— В порту? Никому, чёрт возьми, не нравится работать в порту, — усмехнулся брат, но, увидев, как грустно стало лицо Теда, добавил: — Это работа, Тед. Для таких, как мы, вся работа дерьмо. Но на мою зарплату и мамину мы, наверное, дом удержим…

Он говорил так, будто это само собой разумелось — что это его долг тоже, а не только её. Тед смотрел на пианино несколько минут и наконец набрался смелости спросить:

— Можешь… сыграть что-нибудь?

Пальцы брата коснулись клавиш.

— Мама спит. Разбудим.

— Её нет дома, на холодильнике была записка, — сказал Тед.

Брат попытался скрыть удивление — и, может, даже разочарование. Не от того, что ей так легко удалось уйти от него, а от того, что она ушла, оставив Теда. Вот в чём беспощадная тяжесть родительства: ты должен уметь принимать её как само собой разумеющееся. Как еду в морозилке. Как балласт в лодке.

— Что… что ты хочешь услышать? — спросил брат тихо.

— Что-нибудь из того, что играл папа, — попросил Тед.

И брат заиграл. Тед старался скрыть зависть. Он и сам хотел бы уметь играть — но кто бы его учил? К тому времени, как он подрос достаточно, чтобы сидеть за пианино, отец уже был болен.

— Он всегда играл это маме, когда она на него злилась, — пробормотал брат, губы у него заплетались от алкоголя, но пальцы двигались на удивление уверенно.

Это была грустная песня. Брат пел хрипло: «Каждый день — маленькая вечность. Знал бы я, как много мир может предложить, — просил бы меньше».

Когда он закончил, то тихо сказал:

— Когда он играл это, мама всегда его прощала. Приходила и садилась к нему на колени. Они никогда не говорили друг другу «я люблю тебя». Они говорили «но, но, но».

— Что? — улыбнулся Тед — осторожно, как будто боялся спугнуть невероятное волшебство того, что брат вдруг стал ему что-то рассказывать.

— Мама не очень-то умеет выражать чувства, — улыбнулся брат.

— Да ну, — сказал Тед с деланым удивлением.

Брат засмеялся, и это было чудесно.

— Однажды они были в машине, и мама разозлилась, потому что папа ворчал на её вождение. Она велела ему заткнуться. Потом закурила и едва не съехала с дороги, и ему пришлось перехватить руль, и это разозлило её ещё больше. И тогда папа так взбесился, что выпалил: «Да ради бога, я ЛЮБЛЮ тебя, но…»

Он замолчал. Тед прошептал изумлённо:

— Ты откуда всё это знаешь?

— Папа рассказывал. До того, как заболел. Он много говорил. Жаль, что ты этого не помнишь. Хотя, может, и хорошо. Чёрт, может, я даже немного завидую, что ты… не помнишь.

Тед отхлебнул пива и тронул клавишу, не решаясь нажать.

— Это что — первый раз, когда папа сказал маме, что любит её?

Брат кашлянул.

— Он говорил мне, что это, наверное, был первый раз в её жизни, когда кто-нибудь вообще ей это говорил. Она даже ничего не ответила. Это было слишком. Но той ночью, когда они легли спать, она шепнула: «Но, но, но». И после этого они больше никогда не говорили «я люблю тебя».

— Но, но, но, — медленно прошептал Тед в своё пиво.

— Но, но, но, — повторил брат в своё.

Акцент из их прежней страны у брата был сильнее — особенно когда он был пьян, — а у Теда почти пропал. Медленно, медленно их наследство стиралось.

— Больно? — спросил Тед, глядя на разбитые костяшки брата, отмокавшие в тарелке со льдом.

Брат покачал головой.

— Мы не начинали. Какие-то придурки прицепились к Быку. Мы просто защищались. Я… я больше не ищу драк.

Он произнёс это так, будто ему важно было, чтобы младший брат это знал.

— Сыграй ещё раз, — попросил Тед.

И брат сыграл. Когда закончил, спросил: