Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить обрывки знаний о законах этого времени. Церковный суд мог разрешить раздельное проживание в случае жестокости мужа или угрозы жизни жены. У меня были побои: множественные, задокументированные. У меня был перелом ноги. У меня был документ от доктора Морриса с перечнем всех травм, с указанием их тяжести.

Это могло бы быть основанием. Теоретически.

Но процесс… процесс занял бы месяцы. Может, годы, если Колин будет сопротивляться. А он будет. Ещё как будет. Он наймёт лучших адвокатов. Будет доказывать, что жена непослушна, строптива, провоцирует его. Что он применял лишь «разумное наказание», допустимое для мужа. Что падение с лестницы – её собственная неосторожность, а не результат его действий.

У него есть деньги, пусть и заканчиваются, но восемь тысяч фунтов – это всё ещё огромная сумма. У него есть связи – виконт Честерфилд, другие влиятельные друзья. У него есть репутация респектабельного джентльмена.

А у меня? Ничего. Совсем ничего.

Нет денег на адвокатов. Нет влиятельных друзей, которые заступились бы за меня. Нет репутации, я просто жена, тень мужа, никто. И даже если – если! – церковный суд разрешит раздельное проживание, что дальше? На какие средства я буду жить?

Муж не обязан содержать жену, если она живёт отдельно. Особенно если он сочтёт, что она «провинилась», что она сама виновата в разрыве. А Колин обязательно так сочтёт. Обязательно скажет, что это она строптивая, непослушная, плохая жена, которая не выполняла свои обязанности.

По закону всё моё – его. Каждый пенни приданого, теперь его собственность. Одежда – его. Украшения – его. Даже эти жалкие брошки в шкатулке на туалетном столике – юридически его, потому что всё, что принадлежало мне до брака и что я получила после, автоматически стало его собственностью в момент свадьбы.

Я не могу владеть собственностью. Не могу заключать контракты. Любой контракт, подписанный замужней женщиной без согласия мужа, недействителен. Не могу открыть счёт в банке – банкир просто рассмеётся мне в лицо, если я попытаюсь.

Юридически я не существую как отдельная личность. Я его часть. Придаток. Собственность. Я в идеальной ловушке.

Созданной законом. Освящённой церковью. Одобренной обществом. Поддерживаемой традицией.

Женщина без денег, без прав, запертая в доме человека, который, возможно – нет, вероятно – планирует её убить.

И я не знаю, что делать. Совсем не знаю.

Но выход должен быть. Должен. Всегда есть выход. Даже из самой безнадёжной ситуации. Нужно только его найти.

Союзники?

Мэри на моей стороне. Я это знаю. Она молилась за Катрин каждый вечер. Она готова помогать. Но она всего лишь служанка. Её слово ничего не значит против слова хозяина. Если я обвиню Колина в попытке убийства, а Мэри подтвердит мои слова, кто поверит служанке? Колин просто скажет, что она лжёт, что я подкупила её или запугала. И её уволят. Выгонят без рекомендаций. Она не найдёт новое место. Останется на улице.

Я не могу подвергать её такой опасности.

Доктор Моррис?

Он видел побои. Он составил документ с перечнем травм: подробный, медицинский, с указанием давности каждого синяка, каждого перелома. Это важно. Это доказательство.

Но что он может сделать? Он врач, не адвокат. Не судья. Не полицейский констебль. Он не может меня защитить физически. Не может дать мне деньги или убежище. Не может арестовать Колина или запретить ему приближаться ко мне. Он может только свидетельствовать. Если дело дойдёт до суда. Если кто-то начнёт расследование. Но кто начнёт? И когда? После моей смерти?

Информация?

Я посмотрела на гроссбух, лежащий рядом на одеяле. У меня есть доказательства того, как Колин тратил деньги. Огромные суммы на Лидию. Тысячи фунтов на любовницу.

Это скандал? Может быть. Но… достаточно ли этого? Достаточно ли, чтобы остановить его?

Аристократы имели любовниц. Это было нормой, почти правилом. Половина знакомых Колина, вероятно, держали содержанок. Общество закрывало на это глаза, пока соблюдались приличия на публике.

А траты приданого… по закону это его право. Приданое стало его собственностью в момент свадьбы. Он может тратить эти деньги как угодно. На что угодно. На кого угодно. Это несправедливо. Это жестоко. Но это законно.

Я не могу его шантажировать гроссбухом. Он просто скажет: «Это мои деньги, я трачу их по своему усмотрению. А ты – истеричная жена, которая лезет не в своё дело.» И будет прав. По закону.

А Лидия? Может, удастся использовать против неё?

Я нахмурилась, вспоминая. Платья – да, Лидия щеголяла в них открыто, не стесняясь. Новое платье каждую неделю, кружева, шёлк, бархат. Но украшения? Изумрудный гарнитур за сто двадцать фунтов – я видела его на ней только однажды, когда она зашла «проведать» больную сестру. Специально надела. Специально показала. Чтобы я знала своё место.

А потом – ни разу.

И духи. «Роза Прованса» за двадцать пять фунтов флакон. Лидия пользовалась ими постоянно, но если кто-то спросит – скажет, что подарок от матери. Или купила сама на карманные деньги.