Она прятала подарки. Самые дорогие, самые откровенные. Платья – это можно объяснить. Богатый зять помогает бедной родственнице, которая гостит в доме и ведёт хозяйство вместо больной сестры. Это норма. Это даже похвально.

Но драгоценности? Интимные подарки вроде духов? Это уже другое. Это повод для сплетен. И Лидия была не дура. Принимала щедрые подарки, но не афишировала. Наверняка прятала в шкатулку, доставала, когда никто не видит. Наслаждалась тайно.

И если я попытаюсь устроить скандал… Что предъявлю? Записи в гроссбухе, который не имела права читать? Колин скажет – помогал родственнице, как подобает джентльмену. Лидия округлит глаза и спросит, о каких украшениях речь. Бред больной женщины, которая ударилась головой.

Слово против слова. Кому поверят – очевидно.

Общественное мнение?

Может быть, если правда о побоях и о романе с сестрой жены выйдет наружу… может быть, это создаст давление. Заставит его остановиться. Заставит общество задавать неудобные вопросы.

Но как сделать так, чтобы правда вышла наружу? У меня нет доступа к людям. Нет способа отправить письма без его ведома – все письма, уходящие из поместья, проходят через Эбота, дворецкого, который полностью предан Колину.

Даже если Мэри поможет, даже если конюх Томас согласится тайно отвезти письмо на почту… кому я напишу? И что?

«Дорогая леди N, мой муж бьёт меня и тратит моё приданое на мою сестру. Пожалуйста, помогите.»

Поверят ли мне? Или подумают, что я истеричка, фантазёрка, неблагодарная жена, которая клевещет на благородного мужа? А если и поверят… что они смогут сделать? Поговорить с Колином? «Лорд Роксбери, нам стало известно, что вы неподобающе обращаетесь с супругой…» Он извинится, пообещает исправиться, скажет, что это недоразумение. А потом, когда они уедут…

Мне станет только хуже.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как усталость навалилась тяжёлым грузом. Голова гудела. Глаза слезились от напряжения, от тусклого света свечи, от бесконечного чтения мелких цифр в гроссбухе. В затылке пульсировала боль, всё сильнее с каждой минутой. Тело ныло: спина, плечи, шея затекли от того, что я слишком долго сидела в одной позе, склонившись над книгой.

Все пути вели в тупик. Все двери были заперты. Все окна зарешечены. Я в ловушке. В идеальной, непроницаемой ловушке. И пока не знаю, как из неё выбраться.

За окном дождь усилился ещё больше, превратившись в настоящий ливень. Вода била по стёклам с такой силой, что казалось, стекло вот-вот треснет. Ветер выл в трубе, протяжно, зловеще, как голос из загробного мира. Где-то внизу громко хлопнула дверь. Потом голоса, приглушённые расстоянием и шумом дождя. Колин и Лидия, вероятно, собирались к ужину. Звонкий, беззаботный смех. Жизнь продолжалась. Для них беззаботная, лёгкая, полная удовольствий.

А я лежала в темноте, в комнате, освещённой одной мерцающей свечой, и не знала, проживу ли я до следующей недели. До следующего дня, может быть.

Дверь тихо открылась, и я вздрогнула, инстинктивно сгребая гроссбух и пряча его под одеяло. Но в комнату вошла Мэри с подносом. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпустило.

– Миледи, я принесла ужин, – негромко сказала она, ставя поднос на столик. – Бульон и хлеб. Вы должны поесть. Вы очень бледная.

Я посмотрела на еду. Бульон в глубокой тарелке, от которого поднимался лёгкий парок. Свежий хлеб, ещё тёплый, должно быть, только из печи. Но есть не хотелось. Желудок сжался в тугой узел. Горло перехватило. Даже мысль о еде вызывала тошноту.

– Спасибо, Мэри, – выдавила я, стараясь, говорить ровно. – Оставь. Я попозже.

Она не ушла. Стояла у столика, глядя на меня с беспокойством. В свете единственной свечи её лицо казалось осунувшимся, уставшим. Под глазами тёмные круги. Чепец сбился набок, из-под него выбились пряди рыжеватых волос.

– Миледи, – тихо сказала она, и в её голосе прозвучало что-то… сочувствие? Понимание? – Если вам что-то нужно… что угодно… вы только скажите. Я помогу.

Я посмотрела на неё долгим взглядом. Что она могла сделать? Служанка, которая не умеет читать, которая зависит от жалованья, которую могут уволить без рекомендаций в любой момент?

– Я знаю, Мэри, – тихо ответила я. – Спасибо.

Она помедлила ещё мгновение, потом кивнула и направилась к двери. Дверь тихо закрылась за ней. А я осталась одна. В комнате, полной теней и тишины, нарушаемой только барабанной дробью дождя по стёклам и воем ветра в трубе.

Я посмотрела на бульон. Потом на гроссбух, спрятанный под одеялом. Потом на дверь. На окно. На свои тонкие, бледные и чужие руки…

Я не знала, что делать. Совсем не знала. И это пугало больше всего.

Глава 6

Три недели – целая вечность, когда ты заперта в четырёх стенах.