Десятое апреля. Катрин лежала тогда в постели с жестокой мигренью – последствие особенно сильного удара три дня назад, от которого распухла скула. Комната была погружена в полумрак, шторы задёрнуты, потому что свет причинял боль. Холодный компресс на лбу, пропитанный уксусом, – единственное облегчение.

И тут дверь открылась, впуская облако духов и шелеста юбок. Лидия. Она заглянула «проведать бедняжку» перед тем, как спуститься к ужину.

На ней было новое платье – глубокого изумрудного цвета, с декольте, отделанным кружевом, и юбкой, расшитой шёлковыми нитями в тон. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую талию и пышную грудь.

Но не платье приковало внимание Катрин.

На шее Лидии, в ушах и на запястье сверкали камни, которых она никогда раньше не видела. Крупные, тёмно-зелёные, идеально огранённые изумруды в старинной золотой оправе, каждый размером с ноготь большого пальца. Они ловили свет единственной свечи и вспыхивали глубоким, завораживающим блеском.

Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:

– Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?

А Лидия рассмеялась – тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости – кокетливый, отрепетированный жест – и ответила игриво:

– Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.

И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…

Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.

Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.

«15 апреля. Винный погреб, поставщик мсье Дюпон – «шампанское Вдова Клико», урожай 1798 г. (6 бутылок) – 18 фунтов».

 «20 апреля. Парфюмер Жак Готье, Пикадилли – «духи Роза Прованса» (флакон хрустальный, 4 унции) – 25 фунтов».

Двадцать пять фунтов за флакон духов. Память Катрин немедленно откликнулась: тяжёлый, сладкий, цветочный аромат, который окутывал Лидию при каждом визите. «Роза Прованса». Она сама называла эти духи – хвасталась, что это эксклюзивный аромат, что его делают специально для неё. И Катрин верила. Конечно, верила. Сестра не могла лгать, правда?

«25 апреля. Портной мсье Дюбуа – выездное платье (бархат бордовый), утреннее платье (муслин с вышивкой шёлком) – 67 фунтов».

«3 мая. Модистка мадам Леблан – перчатки лайковые (6 пар), шляпки (2 шт. с отделкой страусовыми перьями), веера (3 шт., слоновая кость, роспись) – 30 фунтов».

Я листала страницу за страницей, и каждая запись была как удар под дых. Платья, украшения, духи, сладости, вино, цветы – бесконечный поток роскоши, изливавшийся на Лидию. На мою сестру. На любовницу моего мужа.

Пальцы дрожали, когда я лихорадочно перелистнула назад, к прошлому году. Апрель 1800-го – я помнила из памяти Катрин, что Лидия гостила тогда целый месяц. Сослалась на то, что «маменька отправила её отдохнуть от городской суеты, бедняжка так устала от бесконечных балов и приёмов».

И вот они, записи, выстроившиеся в обвинительный ряд:

«12 апреля 1800. Ювелир Г. Аспри – золотой браслет с филигранью и россыпью бриллиантов – 89 фунтов».

Бриллианты. Восемьдесят девять фунтов.

«20 апреля 1800. Модистка мадам Леблан – бальное платье (атлас розовый, отделка жемчугом) – 52 фунта».

 «30 апреля 1800. Кондитер мсье Шарлье – французские сладости (марципаны, цукаты, шоколад) – 15 фунтов».

Я вспомнила: Лидия обожала марципаны. Она могла съесть целую коробку за вечер, сидя у камина с книгой, откусывая по кусочку и облизывая пальцы. Катрин однажды попросила попробовать, и Лидия милостиво протянула ей одну конфету. Одну. Из коробки, которую купил для неё муж Катрин.

Я листала дальше, всё глубже в прошлое.

Лето 1799 года. Снова визит Лидии, на этот раз якобы «по просьбе бедной Кэти, ей так одиноко в этом большом доме, хоть сестра составит компанию».

«15 июня 1799. Торговец тканями мсье Лоран – шелка из Лиона (24 ярда, голубой, розовый, кремовый) – 95 фунтов».

Девяносто пять фунтов за ткань. Только за ткань – ещё без работы портного, без отделки, без фурнитуры.

«22 июня 1799. Сапожник Дж. Лобб, Сент-Джеймс-стрит – бальные туфли (две пары, шёлк с вышивкой, жемчугом и стразами) – 20 фунтов».

«30 июня 1799. Музыкальный салон «Бродвуд и сыновья» – новое пианофорте, доставка из Лондона, настройка – 340 фунтов».

Я замерла на этой строчке так долго, что буквы начали расплываться перед глазами.

Пианофорте. Триста сорок фунтов.

Я закрыла глаза, прижав ладони к вискам, где пульсировала боль, и позволила памяти Катрин развернуть картинку.