— А ещё ты на самом деле отличный стрелок.

— Меня оскорбляет это «на самом деле». — Я придирчиво изучаю свои ногти.

Он тихо смеётся. — И ты, вообще-то, та ещё сладкоежка.

— Виновна.

— И у тебя сложные отношения с отцом.

Я выпрямляюсь, мышцы мгновенно приходят в тонус. Поразительно, что он заметил настолько личное. — С чего ты взял, что у меня «сложные» отношения с отцом? — Последний наш разговор прошёл хорошо. Но до этого… Лукан прав.

Лукан пожимает плечами. — Ты любишь его, он любит тебя. Это не обсуждается. Но я думаю, что в остальном всё сложно.

— Это можно сказать про многих. — Я отстраняюсь, откидываюсь на спинку стула и восстанавливаю дыхание в пространстве, которое только что отвоевала у него.

Лукан в который раз зеркально повторяет мои движения: садится ровнее и глубоко вдыхает, будто показывая, что осознаёт созданное им напряжение. — Но тебя по-особенному задевает отсутствие этой близости. Ты хочешь её — чего-то похожего на то, что у тебя с мамой. Но никак не можешь найти.

— Откуда в тебе такая уверенность? — Я скрещиваю руки на груди. Он попал в самую точку — раздражающе точно, — и я хочу знать, как. Ну, он был прав до моего последнего разговора с отцом, но я не рассказывала ни ему, ни Сайфе всех деталей.

Не отрывая взгляда от моих глаз, он говорит: — Я видел твоё лицо, когда отец передал тебя викарию для обучения. То, как ты смотрела на него — с чувством предательства, пока уходила прочь. Его лучащуюся гордость, которая, казалось, никогда не грела тебя по-настоящему. — Я утыкаюсь взглядом в стол, горло сдавливает от эмоций. — Я видел, как он всегда пасовал перед викарием и как каждая ханжеская банальность убивала тебя изнутри. — Лукан говорит мягко, словно понимает, насколько это болезненная тема. Его инстинкт не подводит. — Он влюблён в образ Возрождённой Валоры, и это вбивает клин между вами.

От его слов кожа словно становится тесной. Они напоминают мне о том, что один продуктивный разговор и добрые намерения не могут в миг стереть годы сложных чувств. Как бы мне того ни хотелось.

Я встаю и подхожу к окну, прислонившись к краю узкого проёма. Даже сквозь стекло с железной решёткой я могу разглядеть Вингуард и массивную Стену, вечно маячащую вдали. Мой мир.

Внезапно он кажется таким крошечным, и какая-то часть меня тоскует по чему-то большему. По чему-то… за пределами всего этого.

— Пару дней назад я бы сказала, что ты абсолютно прав, — шепчу я, думая о последней встрече с отцом. Есть так много вещей, которых я не понимала в поведении родителей.

— А сейчас нет? — Лукан тоже встаёт и прислоняется к другой стороне окна. Проём настолько узкий, что нас разделяют считанные дюймы, и моё тело начинает вибрировать от энергии — так происходит каждый раз, когда мы рядом.

— Мне кажется, я начинаю понимать своих родителей, — говорю я. — В них столько слоёв, в наших отношениях… Я только-только начинаю их осознавать.

Он на мгновение задумывается. — Трудно быть несколькими людьми одновременно, правда? Когда у тебя разные истины — в зависимости от того, с кем ты рядом.

Я ошеломлённо моргаю, глядя на него. У него дар понимать моё положение так, будто он сам прожил эту жизнь. Хотя, полагаю, так оно и есть: он выстраивал свою судьбу вокруг викария и Крида, зная, как его статус влияет на то, каким его видит Вингуард.

— Иногда я думаю, не лучше ли было бы просто… — Я перевожу взгляд на Стену за окном, в груди щемит от тоски по чему-то вечно недосягаемому.

— Просто? — подталкивает он.

— Просто жить так, как мы хотим. — Я шепчу это признание. — И если в итоге нас заберёт Скверна или драконы — пусть так. По крайней мере, мы не проведём жизнь, проходя испытания, запертые в загоне и дрожащие от страха. По крайней мере, мы не будем жить во лжи.

— Это то, чего ты хочешь? — Его вопрос звучит настолько искренне, что я осознаю: прошла вечность с тех пор, как кто-то спрашивал — по-настоящему спрашивал, — чего хочу я. И хотел услышать честный ответ, а не то, что меня научили говорить. Думаю, последней была мама. Но даже она в какой-то момент перестала спрашивать.

— Я хочу остановить Скверну, — отвечаю я.

— Вступив в Милосердие и убивая драконов.

Я изучаю его лицо. Пульс учащается: я гадаю, стоит ли говорить больше. Любой шепот о том, что Возрождённая Валора не хочет быть Рыцарем Милосердия и бездумно истреблять драконов, сочтут абсурдом и оскорблением Крида.

Он изучает меня, словно один из тех тяжелых свитков, которые кураты читают часами напролёт. — Ты действительно сможешь довольствоваться жизнью по их правилам до конца своих дней?

— Конечно. — Я пожимаю плечами и отвожу взгляд, надеясь закончить разговор.

Он молчит целую вечность, не сводя с меня глаз. Кожа горит, я заставляю себя не ерзать. Кажется, он видит меня насквозь — под шрамами, до самого сердца.

— Ты лжёшь, — произносит он наконец.