Итан улыбается в ответ на мою улыбку.

— Что-то смешное?

— Да. Много чего. Например, то, что я не выйду из палаты без ребенка.

— Безумие, да?

— Полнейшее, — во многих смыслах. На самом деле, в бесчисленных смыслах. Я невидящим взглядом смотрю на экран в ногах кровати и думаю о том, что может произойти после этого.

Я так не готова.

— Ты как там, в порядке?

— Я в норме, — бормочу я, стараясь дышать. Оказывается, продыхивать боль — ничто по сравнению с паникой.

— Белла?

— Я готовилась к этому моменту, но не к тому, что будет потом. Я прочитала все книги о беременности, но ни одной книги о материнстве. Я не готова.

Итан сжимает мою руку, но сейчас мне это не нужно. Я слишком занята паникой.

— Ну ты-то знаешь, — обвиняю я его. — Ты идеальный отец, у тебя куча опыта. А что, если я все испорчу в первый же день? Что, если не буду знать, как его держать, или как помогать с уроками, или вдруг у него будет аллергия! А я дам ему арахис!

— Белла...

— Нет, беру свои слова назад. Я этого не хочу.

Глаза Итана затуманены тревогой, но, несмотря на это, он заставляет себя широко улыбнуться. Эту его улыбку я люблю больше всего — ту, что говорит: все будет хорошо, потому что он рядом.

— Значит, теперь это «он»?

Я бросаю на Итана свой самый испепеляющий взгляд.

— Теперь я убеждена. Я это знаю.

— Мы разберемся, как его растить, вместе, — говорит он. — И никто не знает, что делать, пока не начнет. Это просто жизнь.

— Мне не стало легче.

Смеясь, Итан обхватывает мое лицо ладонями. Они прохладные на ощупь.

— Белла.

— Итан.

— Сосредоточься. Решай задачи по мере поступления. Может, я и смыслю во многом другом, но через это никогда не проходил, и я в восторге от тебя.

— Правда?

— О, да. Видя тебя последние несколько месяцев... ты великолепна и сильнее, чем я когда-либо смогу быть. Остальное будет парой пустяков, и я буду рядом.

Его глаза расширяются, когда у меня наворачиваются слезы.

— Белла?

— Отличная речь, — хлюпаю я носом. — Ты заранее ее репетировал?

— Нет. Стоило?

— Нет, — говорю я. — Ты отлично принял эти... речевые роды.

Он убирает волосы с моего лица.

— С паникой покончено?

— Да, официально все, — я откидываюсь на кровать и киваю в сторону сумки. — Я принесла кое-что, чтобы мы могли развлечься, пока ждем. Скай сказала, что ожидание может затянуться.

Он хватает мою сумку, кряхтя от тяжести, и заглядывает внутрь. Его голос звучит недоверчиво.

— Ты упаковала книгу по молекулярной физике?

— Всегда хотела узнать побольше.

— Диссертация Уилмы?

— Она просила прочитать ее и прокомментировать любые ошибки.

— И ты принесла это? — он поднимает увесистый том одного из литературных классиков.

— Видела в твоем кабинете. Никогда не читала. Это же классика, ну же. Не смотри на меня так.

Он ставит сумку на пол, со всем содержимым.

— Я говорил в последнее время, что люблю тебя?

— Эй, сумка не так уж плоха.

— Конечно-конечно, — говорит он, ухмыляясь. — Мы здесь не на отдыхе. Но если хочешь читать Толстого в перерывах между схватками, я не стану мешать.

Я бормочу что-то о том, что хотя бы пытаюсь быть культурной, и Итан наклоняется, чтобы поцеловать меня, прерывая протесты.

Но его поцелуй вскоре, в свою очередь, прерывается очередной схваткой. А затем еще одной. И проходит совсем немного времени, прежде чем возвращается врач с улыбкой на лице.

— Похоже, кто-то готовится к встрече со своим малышом, — говорит она.

Если я когда-либо и сомневалась в теории относительности, то больше не буду. Потому что время искривляется, изгибается, ускоряется и замедляется в ближайшие часы. Или это дни? Недели? Вечность?

Потому что невозможно сказать, как долго длятся роды. Это сплошное пятно из боли, приказов и дыхания. Из лиц. Самое дорогое — лицо Итана, близко к моему; он говорит что-то глубоким, спокойным голосом. Я едва разбираю слова, но его голос божественен.

Или, по крайней мере, думала, что его голос божественен, но затем воздух прорезает крик, который бесконечно милее. Я вижу две крошечные, перепачканные кровью ступни, прежде чем кричащего ребенка уносят.

— Я вижу только его ножки, — наполовину всхлипываю, наполовину плачу я. — Я обожаю его ножки.

Итана больше нет рядом, он сосредоточенно смотрит на сверток.

— Погоди, пока не увидишь целиком.

— Его? Это мальчик?

Медсестра возвращается и кладет крошечного, румяного младенца мне на грудь.

— Мальчик, — подтверждает она.

— Привет, — шепчу я этому прекрасному, помятому, крошечному человечку, который каким-то образом состоит наполовину из меня и наполовину из Итана. — Я так долго тебя ждала.

Он смотрит на меня, я смотрю на него, и мои слезы не прекращаются. Сомневаюсь, что когда-нибудь прекратятся.

— Итан, посмотри, — выдыхаю я.