— Я кардинально меняю свою жизнь, хочу заняться тем, что мне нравится, а клинику продаю. Ну и развожусь, — говорит он наконец, когда мы допиваем второй кофе, и в этом «развожусь» не слышно ни тени сожаления, скорее облегчение, почти радость. — Жена работала в клинике: администрировала, помогала с бумагами, ну, вы понимаете — семейный бизнес, всё на доверии. Но сейчас у нас конфликт, и я хочу честно сказать, что она может создать проблемы.

— Какого рода проблемы? — спрашиваю я, потому что проблемы — это, собственно говоря, единственное, что меня интересует при покупке, всё остальное — декорация.

— Она считает клинику своей, — Ярослав усмехается, и в этой усмешке я читаю снисходительность мужчины, который уверен в своём праве. — Понимаете, двадцать лет рядом, вот она и решила, что если работаешь и много чего решаешь — значит, хозяйка. Но документы на мне, всё чисто, ваши юристы могут проверить. Она просто... очень эмоциональная и конфликтная. Может, знаете, устроить сцену, напугать персонал. Я мог бы и сейчас ее уволить, но поймите меня правильно - это же прямой конфликт. Все же у нас дочь и двадцать лет брака за спиной. Всё же хотелось…

— То есть вы хотите, чтобы это я уволил вашу жену? – уточняю я. – После того, как куплю вашу клинику. Вернее, если куплю.

— К тому времени она уже будет бывшей женой, — поправляет он. — Да, Лиля хороший администратор, я не спорю. Но вам проще будет начать с чистого листа.

Я не отвечаю сразу, но замечаю, что Рогозинский нервничает, хотя скрывает это хорошо – плечи всё ещё прямые, взгляд ровный. И мне интересно, чего именно он боится.

Жены или того, что я узнаю что-то, чего он не хочет показывать?

Мы расходимся, я отправляю своих людей на проверку, и через неделю передо мной лежат цифры: клиника приносит хорошие деньги, оборудование новое, клиентская база стабильная, лицензии в порядке. На бумаге всё смотрится чисто, и Ярослав Рогозинский выглядит именно тем, кем представлялся, — владельцем успешного бизнеса, который продаёт не от нужды, а по обстоятельствам.

Мы подписываем сделку — он соглашается на мою цену почти сразу, и я это себе учитываю. Такое настораживает, потому что люди, построив дело, не отдают свое детище так легко и просто, они торгуются за каждый процент, за каждый рубль, за каждую мелочь, которая стоила им бессонных ночей. А Рогозинский теперь всё подписывает, словно ставит автограф на открытке — красивым жестом и с улыбкой. У меня только одни мысли: либо он гений, либо…

Либо он никогда не строил того, что продаёт.

В понедельник я приезжаю в клинику, впервые как владелец. Светлые просторные коридоры, девушки на ресепшене в одинаковых блузках — всё аккуратное, продуманное, работающее с той тихой точностью, которая не бывает случайной. Кто-то выстроил эту систему, и выстроил на совесть, и я пока не знаю, кто именно, хотя Рогозинский уверял, что это он. Ну что ж, молодец!

Ярослав встречает меня у входа — он всё ещё здесь, в переходный период, помогает, как он это называет, хотя на самом деле просто не может уйти из места, где привык чувствовать себя хозяином. Мы идём по коридору, он кивает врачам, улыбается медсёстрам, и они улыбаются в ответ, но как-то сдержанно. Они все его будто бы побаиваются. Или не его?

У кабинета главврача Ярослав останавливается и говорит:

— Сейчас познакомлю вас с Лилей, с которой развожусь. Она ещё не знает о продаже.

Он произносит это легко, как будто речь идёт о стуле, который забыли вынести.

Мы заходим, и я вижу женщину — тёмные волосы, убранные назад, лицо без лишней косметики и ясные, стоить заметить, красивые глаза. Она поднимает взгляд, и в нём нет ни испуга, ни растерянности — только усталость и что-то ещё, что я не сразу понимаю.

— Лиля, — говорит Ярослав тем голосом, которым представляют обслуживающий персонал, — познакомься. Это Тимур Ахметов. Новый владелец клиники.

Она не вздрагивает, а молча смотрит на Ярослава несколько секунд, и мне на мгновение становится неловко, как будто я случайно заглянул в чужое окно.

— Новый владелец? — повторяет она спокойно. — Ты… продал клинику в одиночку?

— Это не твоя клиника, Лиля, — отвечает Ярослав, и я вижу, как его улыбка деревенеет.

Она переводит взгляд на меня, и я готовлюсь к сцене — к крику, к слезам, к обвинениям, ко всему тому, что обещал мне Рогозинский. Но вместо этого она говорит:

— Надеюсь, вы понимаете, что структура управления не может измениться за один день.

Это я собирался сказать, и даже примерно этими словами, а она перехватила мою фразу и вернула, как вызов, и теперь мне нужно отвечать. А я не люблю, когда мне диктуют ритм разговора.

— Разумеется, — говорю я. — Но она изменится.

— Надеюсь, вы также понимаете, что без меня здесь не работает ничего, — продолжает она, и это не угроза, это констатация, произнесённая тоном женщины, которая привыкла говорить правду, пусть даже людям, не желающим её слышать.

Ярослав смеётся — коротко, нервно: