— Мы и есть семья, — говорит он, и в этих словах столько цинизма, что мне хочется рассмеяться. Но сейчас точно не время для смеха, потому что он прав — формально, юридически, на бумаге он прав, и я сама, своими руками, двадцать лет строила эту ловушку, в которой теперь сижу. — Просто состав семьи чуть изменится.

— Изменится? — уточняю я. — С Лили на Милану?

Он молчит, и я вижу, что он ни грамма не раскаивается. Он просто ждёт, что я проглочу и это, как проглатывала всё остальное — его лень, его пустые обещания, его неспособность принять хоть одно решение за все эти годы.

Есения появляется в дверях кухни — заспанная, в старой футболке, с телефоном в руке — и на секунду мы оба замолкаем, как актёры, которых застали без грима.

— Вы чего такие? — спрашивает она, наливая себе сок.

— Ничего, — отвечает Ярослав и улыбается ей.

Есения уходит к себе, и я остаюсь с Ярославом в кухне, где кофе уже остыл, и свет слишком яркий для такого разговора.

— Мне нужно на работу, — говорю я, потому что это единственная фраза, которая сейчас имеет смысл.

— В мою клинику? — уточняет Ярослав, и вот это «мою» — оказывается больнее всего, что он произнёс за это утро.

Я не отвечаю. Беру сумку, надеваю пальто и выхожу из дома, в котором прожила двадцать лет и который с этой минуты больше не мой.

В машине я набираю номер матери.

— Мама, — говорю я, — мне нужно с тобой поговорить. Это про Ярослава и Милану.

— Я знаю, — говорит мама спокойным, почти деловым тоном, словно мы обсуждаем ремонт в прихожей. — Милана мне рассказала. Ещё месяц назад.

Значит, моя мать знает уже месяц, а ведь за это время мы разговаривали с ней по телефону раз двадцать — и ни в одном из этих разговоров она не произнесла ни слова, ни полслова, ни намёка.

— И что… ты ей сказала? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ, знаю его всем телом, каждой клеткой.

Ощущаю каждым прожитым годом, в который я была старшей дочерью. Той, на которую опираются, которой не помогают, которую не жалеют, потому что она сильная, она справится.

— Лилечка, — говорит мама тем голосом, которым обычно просит меня не обижаться, — ты пойми. Ярослав — хороший мужчина, надёжный. Он о Милане позаботится. Ей двадцать два, ей нужна семья, нужен ребёнок. А ты... — она делает паузу, подбирает слова, – ты уже пожила, Лилечка. Ты уже всё имеешь — и клинику, и квартиру, и Есения у тебя есть. Дай Милане пожить. Не забирай у неё этот шанс.

Я молчу, потому что за рулём нельзя плакать. Удобные женщины не плачут за рулём, они плачут потом, ночью, на своей стороне кровати, тихо, чтобы не разбудить мужа, который давно спит.

— Мама, — говорю я резко, — она спит с моим мужем. Она беременна от моего мужа. И ты знала.

— Лучше пусть Ярослав останется в нашей семье, чем уйдёт к какой-то чужой, — отвечает мама, и в этой фразе, простой, чудовищной, произнесенный с интонацией человека, решающего бытовой вопрос, умещается вся моя жизнь — жизнь старшей дочери, которая нужна была не сама по себе, а как подпорка, как та, кто оплатит, организует и все выдержит.

Я отключаю звонок и бросаю телефон на пассажирское сиденье, туда, где двадцать лет назад сидел Ярослав и говорил: «Зачем тебе лишняя ответственность? Ты просто работай».

И я работала. Двадцать лет. Без выходных, без благодарности, без единой строчки в документах, которые уже давно принадлежат кому-то другому.

Теперь я еду в клинику, потому что больше мне ехать некуда.

Глава 3

Глава 3

Тимур

Про клинику Рогозинского я слышал давно — в нашей среде все друг про друга слышали, Москва только кажется большой, а рынок эстетической медицины тесный, как коммунальная кухня, где каждый знает, кто сколько зарабатывает и кто кому перешёл дорогу. С самим Ярославом мы пересекались пару раз — на какой-то конференции, потом на закрытом ужине у общих знакомых, — и он произвёл на меня хорошее впечатление: хорошо носит пиджак, имеет крепкое рукопожатие, умеет вовремя рассмеяться чужой шутке. И вот он звонит мне в среду, ближе к вечеру, когда я уже собираюсь уезжать из офиса.

— Тимур Рустамович? — голос в трубке приятный, уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Это Ярослав Рогозинский. Помните, мы на ужине у Каримова пересекались? У меня к вам предложение.

Мне часто делают предложения, и в большинстве случаев за ними стоит одно и то же: владелец наигрался, деньги кончились, а отдавать задёшево жалко, поэтому он звонит и надеется, что я не стану смотреть в документы слишком внимательно. Но у Рогозинского сегодня голос не отчаянный — скорее, довольный.

Мы встречаемся через два дня, в ресторане на Большой Никитской, и Ярослав оказывается именно таким, каким я его запомнил на том ужине, — ухоженный, с хорошими часами и той манерой говорить, которая производит впечатление на людей, не привыкших слушать внимательно. Он рассказывает про клинику, про обороты, про клиентскую базу, про оборудование, и я киваю, записываю, задаю нужные вопросы и жду того момента, когда он скажет настоящую причину продажи, потому что, конечно, в разговоре она никогда не звучит первой.