— Бить будешь? — стягиваю кроссовки и с опаской посматриваю на сковороду.

— Ты совсем? Я ведь думала… ты уехал… — шепчет Саша так ошарашенно, что мое отличное настроение после пробежки и вкусного завтрака машет рукой и идет на хрен.

———————

Кто-нибудь мне объяснит? Почему с ней я постоянно чувствую себя полным мудаком, хотя с другими я веду себя как еще больший мудак, но это меня вообще ни капли не заботит?

Как это работает?

Что за самобичевание?

———————

— Куда бы я уехал, Учебник? — стягиваю влажную от пота олимпийку через голову и забрасываю ее в рюкзак. Потом что-нибудь придумаю. — Ты мне еще город не показала. Сама ведь вчера обещала. Забыла?

— Покажу, — обессиленно опускает руки.

— А машину во дворе я тебе на память оставил?

— Ой… я вообще не подумала ее посмотреть…

Успеваю подхватить сковороду, чтоб она не треснулась о ламинат, затягиваю Сашку в комнату и обнимаю за плечи.

— Эй… Ты чего?

Она горячо дышит в центр груди и обвивает руками мой торс. К сердцу прижимается. Сцепляет пальцы на пояснице.

— Ну ты чего? Расклеилась?

— Я испугалась, — тихо-тихо говорит и поднимает на меня перепуганное лицо. — Подумала, что я сейчас буду своим говорить… — смотрит на закрытую дверь. Дарья Алексеевна и Иван Сергеевич, наверное, еще спят. Меня всего час не было. — И как я потом своим ходом в город возвращаться буду?

— Сдурела? Каким еще «своим ходом»? — недовольно качаю головой и прищуриваюсь. — Вот что с тобой делать?

— Я не знаю… — она улыбается.

Открыто и естественно.

— А кто знает?

— Видимо… не ты один сложный, Загорский! — говорит явно в укор.

— Справедливо, Учебник. Виноват. — Я вздыхаю, кладу ее голову к себе на плечо и думаю, как помочь с этими тараканами.

Человек не может все время жить в напряжении. Не должен бояться. Мама ведь от этого заболела. А Сашка получается в напряге и все из-за меня.

А я?

Все это замутил из-за мамы…

Этот замкнутый круг пиздец как действует мне на нервы.

— Ты что-нибудь про слово пацана слышала? — спрашиваю, поглаживая узкие плечи.

— Мне этот фильм совсем не нравится. — Она смешно морщится.

Еще бы. Учебник ведь. Для нее сюжет жестковат.

— Фильм кринжовый, согласен, но я про другое. Есть слово пацана, а есть слово хоккеиста. Оно еще в сто раз надежнее. Поняла?

— Я про такое даже не слышала.

— Даю слово хоккеиста, что не собираюсь внезапно уезжать, подставлять тебя, менять свои решения или намеренно обижать. Уяснила?

— Уяснила, — она с облегчением вздыхает и тянется ко мне, привставая на носочки.

Я, как намагниченный, опускаю лицо и бережно ее целую. В уголок губ, держа язык за зубами. Затем в лоб, как достопочтенный восьмидесятилетний падре перед молитвой. Падре-извращенец, потому что стояк в штанах что надо. Стояк имени Святой Инквизиции.

От Сашки пахнет зубной пастой и немного сливочным маслом. Ее лицо чистое от любой косметики, губы натуральные, розовые, кожа сияет.

Я осматриваю комнату, чтобы отвлечься. Диван уже заправлен. Лежанка моя собрана к окну.

— Ты что? Завтракал? — Саша вдруг смущается, словно осознавая, что мы стоим в обнимку полураздетые.

— Да, пробежался с утра и зашел в кафе.

— Ясно. Все пока спят. Может быть, мы пока к родителям моим съездим?

— К родителям?

— Ну да… на кладбище. Ты сможешь? — отчего-то пугается.

— Да без проблем. Надо — давай съездим.

Обрадовавшись, что знакомство с главой семейства откладывается, принимаю душ. Саша кормит Ови и соображает маломальский завтрак для своих.

Собираемся и выезжаем.

Я даю несколько кругов по центру. Часть улиц и площадей — уже посмотрел во время пробежки, но послушать интереснее. Солнечногорск мне нравится. Хоть город и небольшой, но с историей.

Городское кладбище располагается в северной части. Сначала мы находим родителей Саши, потом она расстраивается, что какой-то урод свалил в оградку гору снега, а я вспоминаю, что у меня в «Танке» есть лопата. Ездили с командой на базу. Там не проехать, не пройти. Пришлось закинуть в багажник на всякий случай.

Следующий час проходит бодро.

Я откидываю большую снежную кучу, а Саша мерзнет у березы в своей легкой короткой дубленке и желтой шапке, от которой слепит глаза.

— Иди в машину, — в сотый раз говорю и восстанавливаю дыхание.

— Я лучше с тобой постою.

— Вредная какая. — усмехаюсь, снимаю мокрые перчатки и опускаюсь на лавку, которую только что откопал. — Иди, посидим, вредина! — зову к себе.

Смотрю, как она подходит и собирается сесть рядом, но в последний момент тяну к себе на колени. Заморозит еще что не надо. Потом перед ее теткой оправдывайся.

— Спасибо, — она смущенно опускает глаза и смотрит на высокие гранитные памятники.

— Помнишь их? — спрашиваю.

Немного взволнованно.