Сжимая в кулаке ее волосы, я отвожу их в сторону и погружаюсь зубами в изгиб ее шеи. Она кричит, и я кусаю ее до синяка, до следа, до шрама, так, что она никогда не сможет меня забыть. Почувствовав медь на языке и погрузившись в нее до самого конца, я кончаю так сильно, как никогда раньше.

С рычанием я отпускаю ее, и она дрожит в моих руках, ее тело сводит в судорогах нового оргазма, будто она одержима. И так и есть. Она моя, и то, что мы только что сделали, скрепляет это, соединяя наши умы, тела и души.

Мы подрагиваем от остатков удовольствия, и мне требуется некоторое время, чтобы усмирить колотящееся сердце, пока адреналин угасает во мне. Я подхватываю Луну до того, как она падает, и выскальзываю из нее, сожалея о необходимости покидать ее тепло. Она прижимается ко мне, всхлипывая в мою шею.

— Блядь, детка, иди сюда, — шепчу я, хотя она уже и так близко настолько, насколько вообще может быть.

Крепко ее обнимая, я сажусь на свою футболку спиной к стволу дерева, и усаживаю Луну на себя. Я приподнимаю ее бедра достаточно, чтобы член проскользнул обратно в нее и стону, когда оставшиеся капли спермы стекают в ее киску. Собравшись с мыслями, я прижимаю ее к своей груди, и накрываю ее дрожащее тело своей курткой. От вида крови, сочащейся из ее шеи там, где ее кожу пронзили мои зубы, от уже наливающихся темно-фиолетовым синяков, мой член снова твердеет, но я подавляю это чувство и нежно поглаживаю метку, заставляя Луну вздрогнуть.

Я прижимаю ее к себе, оставляя нас соединенными, и эта связь нужна не только ей, но и мне. Я мог потерять ее сегодня, и чудо, что она выжила.

Нет. Это не чудо. Это была жертва. Которую принес ее лучший друг.

Я чувствую каждый ее вздох, когда она начинает всхлипывать уже не от удовольствия. Полное боли рыдание вырывается из ее груди, и она прижимается ко мне, нуждаясь в том, чтобы я не дал ей развалиться на части, когда все, через что она прошла, разрывает ее. К сожалению, я слишком хорошо знаю, что она чувствует.

Боль. Горе.

Вину.

Не важно, как умер Бенуа, пусть и очевидно, что это дело рук Уайлдов, Луна будет нести груз вины на себе. И я буду поддерживать ее, пока она себя не простит. И может, однажды, она тоже поможет мне с этим.

Осторожно ее покачивая, я поглаживаю ее по голове и яростно шепчу ей в ухо все те вещи, которые бы хотел, чтобы когда-то сказали мне:

— Все хорошо.

— Я рядом.

— Ты в безопасности.

— Это не твоя вина.

Я повторяю все это, не зная даже, понимает ли она слова, и надеясь, что, если нет, она как-то может их чувствовать.

В конце концов, вина выпускает ее из удушающей хватки, ее дыхание выравнивается, и она окончательно расслабляется у меня в руках. Когда она наконец засыпает, я прижимаю ее к себе невозможно крепко и приношу ту же клятву, что и каждую ночь:

— Я люблю тебя, жена, — я целую ее в лоб, передавая ей все, что у меня есть. — Я люблю тебя и никогда не оставлю.

26. Орион

Защищая маленького лебедя.

Луна меня убивает.

Ее прозрачные, чистые глаза стали пустыми, как только мы вернулись обратно в хижину, вид мертвого тела Бенуа без сомнения принес новый виток боли и вины. Я знаю эти чувства. Когда я увидел обгорелый могильный камень, это был будто удар ножом в грудь, а ведь с тех пор, как я видел мамину смерть, прошло больше шести лет, а не часов.

Луна рухнула на пол рядом с лучшим другом, как только мы вошли, и ее шопенка разметалась рядом, как сломанные крылья. Она подобрала ноги под себя и уложила его себе на колени. Она одета в мою куртку и кое-как завязанный обрывками фатина лиф. Кровь из огнестрельных ран Бенуа уже засохла, ржаво-коричневые пятна покрыли дыры на его рубашке и испачкали её светлую кожу. Но ей было бы всё равно, даже если бы она промокла насквозь.

Несмотря на розовые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь крышу домика, Бенуа теперь выглядит еще хуже. Его кожа стала бледной и восковой, покрылась октябрьской росой, а губы приобрели неестественный, голубовато-серый цвет. Хорошо лишь то, что его глаза закрыты. Посмотрев в глаза мертвеца, невозможно остаться прежним. Это зрелище всегда будет тебя преследовать. Луна молча, отчаянно его обнимает, будто эти глаза могут открыться в любой момент.

Я бы сделал что угодно, чтобы унять ее боль, но могу лишь дать ей несколько минут, чтобы оплакать его в тишине. Так что я проверяю оказавшиеся бесполезными ловушки, убеждаюсь в том, что мы одни и прячу тела в кустах так, чтобы Луне не пришлось на них смотреть. Вернувшись в хижину, я застаю ее на прежнем месте, будто изображающую горе статую, застывшую в веках.

Я присаживаюсь рядом и поглаживаю ее спину небольшими кругами. Она прижимается ко мне достаточно, чтобы я мог чувствовать, как она подрагивает от рвущихся наружу всхлипов. Я целую ее в макушку, наслаждаясь доверием, которое она отдает мне и которого я не заслуживаю. За то, что мне придется сказать, я себя ненавижу.