Он запрокидывает голову.

— Причем тут это?

— Что, если… — я покусываю губу. — Что, если мы сделали ребенка? Мы ведь не можем знать.

— Надеюсь, что так, — его губы растягиваются в улыбке, и у меня сводит живот от желания. Потом его улыбка становится греховной. — Будет гораздо проще ловить тебя, если ты решишь сбежать от алтаря с огромным животом под платьем.

Но я не смеюсь, и он быстро перестает тоже, и прочищает горло, прежде чем задать верный вопрос:

— Но как возможная беременность связана с твоими лекарствами…

Черты его лица смягчаются от понимания. Он качает головой.

— Детка, прошло так мало времени, что я даже не успел этого почувствовать. Не думаю, что мы должны об этом волноваться.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, но точно уверен, что ты для меня — самое важное. Не пойми неправильно, все, что мы создадим вместе, тоже важно. Но ты — самый важный человек в моей жизни. Что бы ты не должна была сделать ради собственного здоровья, я хочу, чтобы… нет, мне нужно, чтобы ты это сделала. Так что, пожалуйста, выпей лекарство.

Мою кожу покалывает от того, что он говорит, от всех его правильных слов. И все же, их недостаточно.

— Я прихожу в себя. Я это чувствую. И завтра к полудню мы доберемся до машины Бенуа, так? Тогда у нас снова будет нормальная мобильная связь?

Он продолжает смотреть на меня, доставая из кармана телефон моего друга и проводя по экрану пальцем.

— Должна быть.

— Тогда все будет в порядке. Может, ты и не волнуешься, но я должна знать. Я могу потерпеть еще день, прежде чем позвоню своему психиатру, — его губы сжимаются, и я продолжаю более мягко. — Уважай это. Пожалуйста. Мне и так приходится бороться за уважение из-за моего расстройства, даже с теми, кто желает мне лучшего. Я не хочу спорить еще и с тобой.

Кажется, он поддается моим мольбам, потому что его плечи опускаются.

— Хорошо, детка. Я тебе доверяю. Но если я пойму, что ты не справляешься, поверишь ли ты мне?

Я с чистой совестью киваю и смеюсь.

— Конечно. У меня уже есть такая договоренность с другими. Думаю, раз ты знаешь обо мне все, то я должна в какой-то мере доверять твоему мнению.

— Да, да, — закатывая глаза, он убирая баночку в карман.

Я лучезарно ему улыбаюсь.

— Что? Я тут не причем. Это ты тут жуткий.

Это просто шутка, но клянусь, даже в свете огня я вижу, как бледнеет загорелое лицо Ориона. Он опускает взгляд, но я успеваю заметить какое-то кошмарное, страшное чувство, от которого он морщится.

Я замираю.

— Что такое?

Он отказывается на меня смотреть, его взгляд прикован к земле, пока он весь сжимается и поочередно щелкает каждой татуированной костяшкой.

— Орион?

Когда он наконец поднимает взгляд, его глаза блестят от слез, и мое сердце обрывается.

— Луна, я… — он прочищает горло, но его голос все равно звучит сдавленно. — Я тобой воспользовался?

— Чего? — мямлю я, едва не рассмеявшись, но держу свою реакцию под контролем. — С чего, черт возьми, ты это решил?

Ладно, не совсем под контролем, но серьезно?

Он сглатывает, снова отпуская глаза.

— Твоя мама кое-что сказала.

— О господи, — раздраженно рычу я, вскакивая с места, и вся энергия ярости пульсирует в моих венах. — Я выстрелю этой посланнице прямо в сраную изящную маленькую ножку, — я хожу туда-сюда вдоль огня, потом поворачиваюсь к нему. — Что она могла такого сказать, что ты заподозрил, что…

Я останавливаюсь и кровь застывает у меня в жилах. Весь гнев улетучивается, голос становится мягче.

— Она рассказала тебе про сниженный уровень сексуального контроля, так?

Он кивает, все еще глядя в землю.

Я медленно обхожу костер и встаю перед ним на колени, беру его за руки. Он сжимает мои ладони так, будто отчаянно хочет удержать меня, и наконец встречается со мной взглядом.

— Орион, — шепчу я, старясь говорить осторожно, но уверенно. — Послушай, что я скажу четко и ясно. И если ты в чем-то должен довериться мне, то именно в этом, ладно?

Его разноцветные глаза вспыхивают в отсветах огня, будто лесной пожар, умоляя меня сказать, что он ошибся. Я нервно облизываю губы, надеясь, что он прислушается к тому, что я скажу дальше и больше никогда не будет задавать этот вопрос.

— Я хотела всего, абсолютно всего, что мы сделали. Ты понимаешь?

Страдальческое выражение на его лице сменяется сиянием надежды, напряженность в уголках глаз и челюсти проходит.