Мой отец занимался торговлей женщинами. Он крал их из клубов, совладельцем которых был вместе с Константином, паханом Братвы, и продавал покупателям в других странах. У меня внутри всё переворачивается, когда я думаю об этом. Мой отец не был ни добрым, ни отзывчивым, и я даже не могу сказать, что сильно его уважала, но я не думала, что в нём столько зла. Я прекрасно осведомлена о моральных сложностях, обо всех тёмных сторонах мафиозной жизни, о жестокости, убийствах и пролитой крови, но...

Я всё ещё не могу до конца осознать это. Я также не могу смириться с тем, что рассказал мне Константин: в последнюю неделю своей жизни он скрывался от Константина и его людей и умер в каком-то дерьмовом убежище где-то на окраине Майами от пули Дамиана Кузнецова, подручного Константина, потому что мой отец пытался проникнуть в поместье Константина, угрожая семье Константина и семье Дамиана.

Он был гораздо хуже того человека, которого я знала.

Это похоже на какой-то ужасный кошмар: я знаю, что человек, который меня вырастил, был способен на такие ужасные вещи, и у меня нет времени свыкнуться с этой мыслью. Его наследие осталось незащищённым и невостребованным, потому что он был слишком жадным, чтобы понять, к чему приведёт его предательство по отношению к Константину, и слишком гордым, чтобы подумать, что его когда-нибудь сможет свергнуть.

И вот он оставил меня, незамужнюю и одинокую, в мире, который не принимает женщин, рождённых в влиятельных семьях.

Я опускаюсь в его кресло и прижимаю пальцы к вискам. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы мне дали время оплакать не только потерю отца, но и потерю того, кем я его считала. Я не получу ни того, ни другого. И стук в дверь кабинета напоминает мне об этом. От резкого стука в моей раскалывающейся от боли голове словно вонзаются ледяные иглы.

— Войдите, — говорю я через мгновение, глубоко вздохнув. — Я здесь.

Дверь со скрипом открывается, и в кабинет осторожно входит Нора, наша домработница. Она уже бывала здесь, по крайней мере, для того, чтобы дать указания персоналу по уборке и обслуживанию, но выглядит она так же неловко, как и я. На ней униформа экономки - серые брюки и белая блузка на пуговицах, волосы собраны в аккуратный пучок, на морщинистом лице ни капли макияжа.

— Пришли несколько мужчин, Симона, — тихо говорит она. — Главы некоторых семей пришли засвидетельствовать своё почтение.

Пришли акулы. Они выразили своё почтение на похоронах моего отца и на последовавшем за ними приёме, нет необходимости делать это снова. Но они здесь не для этого. Они здесь, чтобы увидеть, насколько я измотана. Чтобы увидеть, покраснели ли мои глаза и высоко ли я держу голову. Насколько упорно я буду вести переговоры о том, что будет с наследием моего отца, с его деньгами и со мной после всего этого. Сдамся ли я или буду бороться.

И, я полагаю, Константин Абрамов тоже там, но, возможно, по другим причинам.

Он единственный, кого я по-настоящему боюсь. После смерти дона Дженовезе, а теперь и моего отца, дона Руссо, он стал самым влиятельным криминальным авторитетом в Майами, и никто не может сравниться с ним по деньгам, связям за пределами Южной Флориды, деловым интересам или людским ресурсам. Он безраздельно правит Майами, и само собой разумеется, что тот, кто попытается претендовать на меня и империю моего отца, должен будет либо вступить с ним в союз, либо выступить против него.

Или… он может убить меня и забрать всё себе.

Константин не может жениться, он уже женат. Но мой отец поступил с ним несправедливо. Мой отец предал его, угрожал ему, и теперь… Теперь я - всё, что осталось от рода Руссо. Константин известен как человек дипломатичный, предпочитающий слова пулям, а мир - крови, но люди меняются. И вполне возможно, что Константин просто убьёт меня и заберёт всё себе, вместо того чтобы позволить хоть кому-то из потомков моего отца продолжить дело, вместо того чтобы позволить кому-то другому возглавить империю моего отца.

В Майами нет никого, кто мог бы или захотел бы его остановить. Эта мысль приводит меня в ужас. От неё у меня стынет кровь в жилах, когда я встаю, разглаживаю руками переднюю часть своих узких чёрных брюк и с трудом сглатываю. Я должна встретиться с ними лицом к лицу. У меня нет другого выбора, как и не было его на протяжении всей моей жизни. И, насколько я знаю, не пройдёт и дня, как я окажусь в земле рядом с отцом.

Это несправедливо. Я позволяю себе на один-единственный миг, капризно и по-детски, подумать о том, как несправедливо, что я родилась в этой жизни без выбора, без возможностей, без того, чтобы кто-то спросил меня, чего я хочу. Но я забываю об этом. У меня мало возможностей для выбора, но они всё же есть - например, то, как я предстану перед ожидающими меня мужчинами, акулами. Буду ли я слабой или сильной, напуганной или храброй, и я знаю, что выберу.

Я никогда не позволю никому из них увидеть, что я в ужасе, даже если это так.