— Уведите всех вниз и сократите всё вдвое.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Что вообще происходит?

Музыка резко обрывается, стены больше не пульсируют басом, а из коридора доносится возмущенный гул гостей. Истон делает шаг ко мне.

— Последние два дня ты своими словами «откатываешь» нас назад, Натали. Видимо, именно так ты и видишь мою жизнь, хотя в Сиэтле ты четыре дня подряд видела ровно противоположное. Я могу говорить тебе об этом каждый гребаный день, что это не моя жизнь в туре, но… поступки говорят громче слов. И хотя слова, по идее, твоя слабость, мои, похоже, ни хрена для тебя не значат.

Я замираю, глядя на него, пока он подходит ближе.

— Уже сорок восемь часов, я пытаюсь до тебя достучаться, — яростно выдыхает он. — Как лбом, блядь, об стену. Пытаюсь прорваться сквозь твою баррикаду — обратно к тебе.

Он с силой бьет себя по груди.

— Я дал тебе больше, чем давал большинству людей за всю жизнь, блядь, зная их годами. Так что еще, черт возьми, я должен сделать?

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь!

— Да ради Бога, всё ты понимаешь, — рычит он, в отчаянии сжимая затылок ладонью, а потом резко указывает в сторону двери. — Это не моя жизнь. И это, блядь, не мое будущее.

Он выдыхает сквозь зубы, голос становится жесткий и ровным.

— Правда до ужаса скучная. Я встаю в семь утра, иду на пробежку. Ем эти гребаные овощи. Слушаю подкасты или музыку, если не за рулем. Пишу, репетирую, играю, снова иду в зал, чтобы выжечь энергию, которой у меня почему-то всегда до хрена после концертов. Потом душ — и спать.

Он делает еще шаг ко мне.

— Я уже прожил всю эту жизнь-мечту рок-звезды и наелся этим дерьмом по горло. Еще в раннем подростковом возрасте. Мне это не нужно. Это не моя жизнь, Натали. И никогда, ею, блядь, не станет.

Он делает еще шаг вперед, заставляя меня поднять на него взгляд.

— Ты можешь сказать, что всему виной история наших родителей, что именно она мешает нам быть вместе…

— Так и есть, — перебиваю я.

— Это не всё, — резко отвечает он. — Я слышал тебя в Сиэтле. Каждое твое слово. И принял их близко к сердцу. Так что это? — он делает паузу, сдерживая ярость. — Это мой способ разобраться с теми сомнениями, которые я могу контролировать. Потому что то, что происходит между нами, — он коротко кивает между нами, — для меня стоит всех, блядь, усилий.

Он делает еще шаг ближе.

— Умные мужчины не позволяют женщинам, способным перевернуть их жизнь, просто уйти, даже не попытавшись удержать их обеими руками. Мне не нужны месяцы, чтобы понять, что ты — именно такая женщина для меня. Я не «большинство», Натали. Я точно знаю, чего не хочу. И это всё — находится за той дверью. А то, чего я хочу, стоит прямо передо мной. И мысль о том, что я позволю ей уйти от меня во второй раз, блядь, сжирает меня заживо.

Не в силах сглотнуть, я пытаюсь взять дыхание под контроль и терплю неудачу, пока он упирается ладонями в дверь по обе стороны от моей головы.

— Я не прикасался ни к одной другой женщине и даже не хотел этого с тех пор, как был внутри тебя.

От шока у меня приоткрывается рот, а где-то глубоко внутри приходит подтверждение тому, что я и так знала.

— Я пытался, правда, — потому что ты, блядь, сводишь с ума, — но я не могу выбросить тебя из своей гребаной головы.

Его взгляд скользит к моим губам и возвращается обратно.

— Я даже кончить больше не могу, не думая о тебе. И даже не пытаюсь.

— Это… п-погоня, — запинаюсь я.

— Ага, погоня, — язвительно отзывается он. — Ты про единственную, блядь, вещь во всей этой ситуации, которая заставляет меня хотеть бежать в противоположную сторону?

Его взгляд медленно скользит по моему телу с откровенным желанием, и мне стоит огромных усилий скрыть непроизвольную дрожь.

— Ладно, — выдавливает он, стиснув челюсть, — я продолжу. Я и не подозревал, что могу быть ревнивым… до сегодняшнего вечера. И за это я обязан тебе.

Он прижимает меня к двери, и я изо всех сил борюсь с инстинктом притянуть его ближе. Его запах накрывает с головой, возбуждение взлетает до предела, пока его слова обрушиваются на меня одно за другим.

— Ты позволяла кому-нибудь к себе прикасаться, Красавица?

Он опускает руку и проводит кончиками пальцев по ткани у меня на животе. Задыхаясь, я буквально оседаю под этим прикосновением, и в его глазах вспыхивает довольный огонь.

— Так я и думал.

Не отрывая от меня взгляда, он расстегивает серебряную пряжку, которую я выбрала для него всего несколько часов назад. Металлический щелчок гулко отдается в ушах, пока мои трусики предательски намокают.

— Тебе понравилось смотреть, как Эл-Элу отсасывают?

От этого вопроса у меня расширяются глаза, а его взгляд стремительно темнеет и разгорается.

На секунду я опускаю свой и вижу, что дальше расстегнутой пряжки он не пошел. Во мне просачивается разочарование, и потребность в нем сжимает горло, не давая вздохнуть.