Нюрка округлила глаза, явно не представляя, с какой стороны вообще к этой управе подходить. Но сказать ничего не успела: вмешалась тетка.

— Да в уме ли ты, Дашка, девку бестолковую в управу отправлять! — Анисья всплеснула руками. — Уж она там разузнает! Наврут ей с три короба, писаришки эти чернильные!

Примерно такой реакции я и ждала. Но виду подавать не стала.

— Почему наврут? Дело-то плевое — бумажку выписать!

— Плевое! — фыркнула тетка. — В управе на нее глянут: девка от горшка два вершка, хлопает зенками, ничего не смыслит. Втридорога сдерут, денежки себе в карман сунут, а бумажку сунут липовую, без печати. Ступай, мол, руби. А нас потом лесничий под белы руки, и хорошо, если штрафом отделаемся, а не под плети подведут!

Нюрка испуганно заморгала.

— А ежели и не обдерут, — не унималась Анисья, — а окажется, что сперва надо тебе прошение писать, так она ж там половину слов не поймет! А что не поймет, то сама от страха присочинит, когда тебе пересказывать станет. И не со зла, а по скудоумию. А тебя потом на смех подымут с твоим прошением!

В прошлой жизни это называлось «испорченный телефон» и «коррупционные риски на местах». Тетка, не зная этих умных слов, била в самую точку. И она была права: делегировать административные задачи линейному персоналу без инструктажа — это провал.

Только я на самом деле не собиралась взваливать такую задачу на Нюрку.

— И то правда, тетушка, — вздохнула я. — Забыла я, как дела в присутствиях делаются. Что ж посоветуешь?

— Сама схожу! — гордо подбоченилась Анисья. — Уж меня-то эти крючкотворы на мякине не проведут!

— Что бы я без тебя делала! Только Нюрку с собой возьми. Она девушка смышленая, пусть смотрит, слушает да на ус мотает. Где ей еще поучиться-то?

— И то дело, — согласилась тетка.

Парашка проводила их взглядом.

— А я, барыня, с вашего позволения, воду натаскаю, у постояльца белье заберу да замочу в воде пока. Завтра в щелоке проварим да выполощем.

— Ты руки свои не замочи, — проворчала я. — Зря я, что ли, мазь на тебя переводила!

— Я аккуратно, барыня, не извольте беспокоиться, — заверила меня она.

Вот и отлично, вот и все при деле. Осталось только мне делом заняться.

Второй раз набор юного химика собрался быстрее: сказывался опыт. И магия будто бы отозвалась охотнее. Нет, само действо по-прежнему ощущалось так, будто я ворочала лопатой сырой бетон, но одновременно — словно у меня прибавилось мышц и бетон из неподъемного превратился просто в тяжелый. Когда патока стала золотистой, голова у меня не кружилась. Только что под ложечкой засосало, организм намекал, что простые углеводы ему все же нужны. Я сунула в рот ложку патоки. Желудок возмутился снова, теперь собираясь слипнуться, но еды требовать перестал.

Я успела разобрать аппарат и начала его мыть, когда вернулась Парашка.

— Все сделала, что вы приказали, барыня, — отчиталась она. — И руки не намочила, вот! — Она покрутила передо мной забинтованными ладонями. Со следами жира: испачкалась, когда мазала листы, но совершенно сухими. — Что еще велите делать?

Очень хотелось сказать: велю лечь и поспать, чтобы не ломать голову, чем бы тебя посильным загрузить. Но ведь не поймет.

Мой взгляд упал на сиротливо лежащую на столе вторую половинку картофелины. Она уже подсохла и начала темнеть. Надо было в воду сунуть, полежала бы до завтра, там я бы смешала ее с другими, а теперь пропадет. Вроде мелочь, но все равно жалко.

— Теперь тесто раскатывать? — спросила Парашка.

— Куда тебе раскатывать, — отмахнулась. — Чтобы скалка, а потом и пряники камфарой провоняли?

Она вжала голову в плечи, и я поторопилась добавить:

— Я тебя не ругаю. Воды натаскала, белье замочила, молодец. А теперь посиди пару минут и не мешай.

Потому что меня осенило. Форм у меня по-прежнему нет, и, пусть крышка от сахарницы с розочкой для печати на пряниках наготове, можно сделать лучше.

— Хотя погоди, — сказала я. — Поднимись наверх и принеси мне самый маленький нож.

Рисовать я умею постольку-поскольку — спасибо курсу «основы рисования и лепки» в колледже. Но мне сейчас и не нужен был шедевр. Нужен был силуэт белки с ромбом-пряником в лапах. И на это моих художественных способностей хватит.

Луша застрекотала и вскочила на стол. Повернулась ко мне профилем, подняла хвост трубой и сложила лапки перед собой.

— Умница ты моя! — умилилась я, забирая у вернувшейся девушки ножик.

Буду рисовать, то есть резать, с натуры. Сначала наметить контур — аккуратно. Картофелина, конечно, не последняя, но незачем зря продукт переводить. Потом, миллиметр за миллиметром, снимать фон. Вот проявилась круглая спинка. Хвост дугой. Остренькие ушки и лапки.

Луша не шевелилась, будто статуя.

Я стряхнула картофельную стружку и критически оглядела свое творение.

— Заяц-мутант с отросшим хвостом, — сказала я вслух.