Мудров покачал головой, но от комментариев воздержался. Сказал, тем особым врачебным тоном, которому невозможно не подчиниться:

— Покажи руки.

Взял кисти Парашки в свои, внимательно осмотрел. Пощупал пульс. Лимфоузлы. Оттянул нижние веки. Попросил открыть рот и заглянул в горло.

— Расстегни ворот, — велел он.

Парашка зарделась, но послушалась. Доктор заставил ее повернуться спиной и приспустить сорочку, вглядываясь в шею.

«Ожерелье Венеры», — вспомнилось мне. Даже думать об этом не хотелось.

— Рубашку подними. Повыше.

Красная как маков цвет Парашка зажмурилась, но все же послушалась. Ноги у нее были тоньше, чем моя рука. Ела ли эта девочка хоть раз в жизни вдоволь?

Закончив осмотр, доктор достал из саквояжа стетоскоп.

Парашка уставилась на деревянную трубку с видом человека, которому предъявили орудие пытки. Нюрка тихонько охнула.

— Это для того, чтобы слушать, как работает сердце и легкие, — объяснил Мудров Парашке спокойно, без улыбки. — Не больно. Вот, посмотри.

Парашка взяла стетоскоп так, будто ей сунули в руки ядовитое насекомое. Осторожно покрутила и вернула.

Мудров приложил стетоскоп к ее груди через тонкую ткань сорочки. Велел то дышать, то не дышать, то покашлять. Девчонка старательно исполняла.

Наконец он выпрямился.

— Какой-то хвори я у этой девочки не вижу. Руки, конечно, надо лечить, с такими трещинами ни к тесту, ни к стирке или мытью подпускать нельзя. Кроме этого и крайнего недоедания нет ничего страшного.

— Нас кормят! — Парашка, только что стоявшая красная и зажмуренная, вдруг ожила. — Матвей Яковлевич, нас кормят! Вчера щи были, и каша, и… тру… трудель, вот!

— И сегодня с утра яйца со сметаной, — подхватила Нюрка. — И хлеб! И чай!

— Барыня велела хлеб без счету брать!

— И смалец купили, и яйца свежие!

— Это не барыня виновата, что мы худые, это раньше так вышло, а сейчас все хорошо!

— Нас не морят, Матвей Яковлевич, вот вам святое знамение!

Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и в голосах у обеих была такая отчаянная убедительность, что у меня сжалось что-то внутри. Они не меня защищали. Они защищали свое место в этом доме. Свою лавку у печи. Свой хлеб без счету.

Мудров поднял руку. Девочки осеклись.

— Верю, — сказал он. — Но за два дня ребра мясом не обрастают.

Парашка открыла рот — и закрыла. Нюрка шмыгнула носом.

Я смотрела на них и не знала, смеяться мне или плакать.

8

Нюрку Матвей Яковлевич осматривал так же тщательно. Девчонка старательно делала, что он велит. До слез не краснела, но дышала через раз, будто боялась, что доктор найдет в ней какой-нибудь изъян и ее вышвырнут на улицу прямо сейчас.

Вердикт был тем же: по данным осмотра здорова, но кормить нужно, чтобы к весне от слабости не свалилась.

Расплатившись, я проводила доктора и вернулась на верхнюю кухню. Девочки уже перебрались туда, расселись на лавках — ждали, что барыня прикажет. Тетки не было видно, наверное, ушла к себе в комнату.

— Руки помой и высуши, — приказала я Парашке. — Только не три, а полотенцем промокни.

Она послушалась. Косилась на меня с опаской, не слишком понимая, зачем мне ее чистые руки. Я сняла с подоконника глиняную плошку с подзастывшей мазью. Какао почти не чувствовалось, все перешибал запах камфары.

— Сделала, барыня.

— Покажи, — велела я.

Взяла ее за руку и начала осторожно покрывать мазью. Парашка вздрогнула и попыталась высвободиться.

— Барыня, вы чего! Зачем?

— Затем, чтобы зажили быстрее.

— Да я привыкла уже!

— Значит, будешь отвыкать. Слышала, что доктор сказал: с такими трещинами ни полы не помыть, ни тесто не вымесить. Так что стой смирно и не спорь с барыней.

Она заткнулась, только таращилась на меня со смесью тревоги и изумления.

— Запомнила, какой слой должен быть? — спросила я. — Вот столько же и сама будешь на ночь мазать. И потом холстиной замотай. Покажу сейчас как.

Я достала подготовленные раньше бинты.

— Так я же работать не смогу — руки замотать.

Парашка часто заморгала. Даром даже кошек в деревне не кормят — только за то, что мышей ловят. А уж девку, взятую с улицы… «Погонит, как есть погонит», — читалось у нее на лице.

— Не волнуйся, — хмыкнула я. — Работу я тебе найду по силам. Как и положено истинному эксплуататору трудового народа.

Обе девчонки ошарашенно вытаращились на меня.

— Это значит, что лениться я никому не дам, и не надейтесь, — поспешила объяснить я. —Марш на черную кухню! Я сейчас тоже спущусь и расскажу, кому что делать.

Это они понимали. Понеслись едва ли не бегом.

Я вздохнула. Хороша барыня — работницы пашут за еду и угол, а она еще и шутит про эксплуатацию. Только шутки шутками, а нормальную оплату я пока предложить не могу. И самое паршивое — они и не ждут.