Мы на самом деле прорастали друг в друга, и я не представляла жизни без Матвея.

А он…

Он, оказывается, очень даже представлял.

Без меня.

С ней.

— Оль, может, тебе лекарство какое? Или врача?

Головой качаю.

Ничего мне не надо.

Лекарство не поможет.

Мне нужен мой муж и его любовь.

Наша семья.

Больше ничего.

Отворачиваюсь, губу закусываю, кулаком рот закрывая.

Не реветь!

Только не реветь, Лёля!

— Оль. Прости. Я останусь. Не думай. Там ничего еще не было и не будет. Я тебе верен.

Нет!

Хочется мне заорать. Нет!

Не верен!

Всё это ложь.

Ты уже меня предал. В мыслях, в мечтах.

Ты уже с ней.

Ты был с ней, и ты будешь.

А я не могу вот так…

— Оль, Оленька, всё хорошо будет.

Он говорит, но сам себе не верит.

Я знаю.

Я чувствую.

— Это всё блажь. Ерунда. Да и не было там ничего. Ты же сама понимаешь, я не смог бы.

Не смог бы.

Да.

Он бы не смог.

Слишком честный, товарищ генерал.

Слишком большое значение придает слову честь.

— Оль, давай я тебе чаю сделаю.

Касается моего плеча, а я дергаюсь как ошпаренная.

Не трогай.

Не смей.

Уйди.

Оставь меня.

В голове проносится внутренний монолог.

Но я молчу.

Ничего не могу сказать.

Ничего.

— Не волнуйся, Оль, тебе нельзя. Всё хорошо будет. Забудь, что я сказал.

Как это можно забыть?

Глава 4

Ночь проходит ужасно. Спать я не могу.

Чувствую рядом Матвея, который тоже не спит.

Его дыхание, его запах.

Стараюсь рыдания подавить, кулаком всё так же рот закрываю, как радистка Кэт в фильме про “Штирлица”, почему-то в кино мне это казалось неестественным, наигранным. Но сейчас я сама не играю.

Мне плохо.

Но встать и уйти я не могу. Просто нет сил.

Такое ощущение, что все их высосали, выпотрошили меня.

Не выдерживает Матвей.

Поднимается, с шумом выдыхает, чертыхается про себя. Не матерится.

Он вообще не позволяет себе бранных слов при женщине — такое вот у нас офицерское воспитание.

Его мать им гордится.

Я тоже горжусь.

Или, правильнее сказать — гордилась?

Муж выходит, закрывает дверь.

Только тогда могу немного расслабиться.

Расслабиться и понять, что мне дико страшно.

Страшно, потому что я понимаю — я теперь одна!

Одна во всем мире!

Да, у меня есть дети, да, жива мама, есть брат. Но всё это не то, другое.

У меня всегда был Матвей.

Всегда была опора, сила, плечо рядом. Даже когда он был далеко. Все его поездки по горячим точкам — он всё равно был близко.

Ближе, чем сейчас.

Если уезжал надолго — всегда поручал меня своим друзьям, которые должны были оберегать, охранять. Хоть и ревновал жутко.

Ох уж эта ревность! Не раз и не два Матвей из-за этого в переделки попадал, чуть не под трибунал однажды — но там реально была ситуация, когда он меня спасал.

Мы в новый гарнизон приехали, Матвей тогда еще только-только майора получил, рано звание присвоили, многие думали, что блатной он. Ну, да, конечно, блатной! Как получать квартиры и переезжать в столицу — так это другие блатные. Как получать назначение в самую тьмутаракань или на передовую — мой блатной.

Начальник его сразу невзлюбил, а вот на меня глаз положил, еще не зная, что я супруга майора Сафонова.

— Что это за кукла такая у нас красивая, а? Вот это я удачно зашел…

Я тогда устроилась на работу в офицерский госпиталь, медсестрой самой обычной, больше места не было, да я и понимала, что с моим образованием — только так. Заочно медицинский, те специальности, которые я хотела получить, было нельзя. Потом уже думала — надо было идти, хоть что-то. Но время уходило.

В общем, полковник Негодин начал меня обхаживать. Я тогда, зная характер мужа, пыталась это скрыть.

Негодин узнал, что Матвей — мой муж, стал цепляться к нему ещё сильнее по поводу и без, а мой не понимал, что происходит, а когда понял…

Полковник совсем страх потерял, попытался меня силой взять, я была в ужасе, но смогла дать отпор, Матвей узнал.

В общем, Негодину хорошо досталось, а моего Матвея хотели посадить. За него вступились тогда почти все офицеры полка. И жены офицеров. И бывшие сослуживцы его отца.

Братство офицерское — это дело серьезное.

Мы победили.

Помню, после этого случая я решила постараться не выделяться.

И причесочку скромнее — волосы свои длинные, которые Матвей так любил, стала в косу заплетать, да в пучок. Мысль была — отрезать, но меня из парикмахерской погнали — с ума сошла, такую красоту портить.

Одеваться тоже пыталась проще. И юбки длинные, и свитера объемные, что-то балахонистое, и такое, на тетенек сшитое.