Он коротко кивает.

— Потом разберемся.

Кейт отдает ему шуточное воинское приветствие.

— Наслаждайтесь, — говорит она, хлопая мою лошадь по плечу. — И не давай вот этому собой командовать.

Рори бросает на нее яростный взгляд, а Кейт ухмыляется.

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я.

Она откидывается на дверь стойла, закидывает одну щиколотку на другую и с усмешкой наблюдает за нами. Хотелось бы и мне быть такой же расслабленной.

— Поехали, — говорит он, подбирая поводья.

Мы выезжаем через ворота, которые для нас придерживает розововолосая девушка, широко распахнув глаза.

— Ты часто так действуешь на людей?

— Недостаточно часто.

— Ваша светлость. — Я смотрю на него искоса. — Мне так тебя называть?

— В этом нет необходимости.

— Сэр? Милорд?

— Рори вполне достаточно.

— Ладно. А ты можешь звать меня Эди, — поддразниваю я. Трудно не быть в хорошем настроении в такой день, когда светит солнце, а легкий ветер играет длинной гривой моей лошади.

— Я мог бы назвать тебя по-всякому, — мрачно говорит он. — Но раз мы здесь и ты подписала соглашение о неразглашении, я исхожу из того, что даже ты не рискнешь навлечь на себя гнев моей юридической команды и что ты действительно здесь ради работы.

— Именно так.

— Хорошо.

Мы выезжаем на тропу по пустошам, шаги лошадей глушит упругая трава.

— Раз с этим разобрались, я решил, что это удачный момент показать тебе поместье, рассказать, чего я хочу добиться, и обозначить ожидания.

— А я-то думала, мы просто выбрались подышать свежим воздухом и приятно прокатиться на солнце.

Он слегка склоняет голову.

— Вся эта ситуация — не по моей инициативе.

— Это я уже поняла. Так какие именно у тебя ожидания?

— Мой отец оставил после себя полный бардак. Как тебе, возможно, говорили, от герцога Киннэрда ожидается — точнее, требуется — оставить подробную летопись своего правления.

Он произносит это как должность, а не как право по рождению, словно кто-то придет и будет проверять его полномочия.

— Предыдущие герцоги вели дневники с пометками. Кто-то подробнее, кто-то меньше — в зависимости от характера. Они фиксировали историю своего поколения.

Он проводит рукой по шее коня.

— Тебе и мне это может казаться абсурдным, и, поверь, я считаю это пустой тратой времени, но это наш долг.

— Я люблю историю. Глядя в прошлое, можно так многому научиться, правда?

Он хмыкает, и я продолжаю:

— Именно поэтому я ее и изучала. И тебе невероятно повезло — вся эта история у тебя под рукой, ты окружен ею каждый день.

— «Задушен» — более подходящее слово.

Я смотрю на него в профиль. Он ничего не выдает, лицо совершенно непроницаемо. Я думаю, выученная ли это привычка или то, что появляется после жизни под чужими взглядами, когда все знают: однажды ты станешь одним из самых богатых людей страны, с землями и недвижимостью по всем Хайлендам и по всему миру.

— В любом случае, — говорит он спустя мгновение, когда мы останавливаемся на гребне холма. — Вот ради чего я все это делаю.

Внизу, вдалеке, виден замок, уютно утопающий в лесу, который обнимает его с обеих сторон. Озеро поблескивает стально-синим под солнцем. Где-то вне поля зрения глухо гремит трактор. Он выглядит задумчивым.

— Ты про замок?

Он качает головой.

— Про людей, которые от меня зависят. Ты обнаружишь, что записи моего отца… довольно хаотичны.

— В каком смысле?

Он разворачивает коня и направляется вниз по тропе, которая поднимается между желтыми кустами дрока с кокосовым запахом и спускается к ручью. Я уже поняла, что он человек немногословный, но…

— В каком смысле? — осторожно переспрашиваю я.

Мосс вскидывает голову, и удила звякают в тишине. Я устойчиво сажусь в седле. Удивительно, как легко снова ездить верхом после стольких лет — словно снова сесть на велосипед, только у него четыре ноги и собственный характер. Я провожу рукой по ее шее, чувствуя шелковистую гладкость над твердыми мышцами. Лошади идут вровень, почти касаясь друг друга.

— Он пил. Большинство сказали бы, что он был душой компании, переменчивым, последним из аристократов старой школы. Любил охоту, любил своих собак. Все это правда. Но при этом он был манипулятором, — его лицо темнеет. — Прошлым летом он попытался свернуть фонд, основанный моим прадедом. Тот считал, что с этой ролью приходит обязанность менять мир к лучшему. А мой отец полагал, что это место должно обеспечивать его образ жизни, а не наоборот. Похоже, чувство долга перескочило через поколение, когда родился Дикки Киннэрд.

Мосс снова дергает головой, и поводья на мгновение скользят у меня между пальцами.

— Но не у тебя.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу того Рори, с которым познакомилась в Нью-Йорке, а не сдержанного, патрицианского герцога.

— Надеюсь, что нет.