Я быстро закрываю шторы и решаю, что на сегодня достаточно. Мои нервы не выдержат еще одной порции адреналина.

Забираюсь под одеяло, сердце все еще колотится после увиденного — или того, что мне почудилось.

— Наверняка это ничего не значит, — шепчу я в темноте.

Закрываю глаза, надеясь, что сон принесет облегчение. Однако образы той троицы все еще стоят перед глазами, и неприятное чувство тревоги никуда не уходит.

* * *

Я сижу на каменной тыкве перед самым старым домом в районе, ожидая девочек, которые, как и обычно, жаждут получить сладости. Крики и смех детей наполняют прохладный октябрьский воздух, создавая мелодию, которая одновременно пугает и завораживает.

Внезапно из темноты вырисовываются три фигуры. Трое парней. Они явно старше меня, и их атлетическое телосложение выдает в них спортсменов. По крайней мере, именно так я себе их и представляла. На лицах — маски, но я отчетливо вижу их черты. Тот, что в маске Карателя, ведет остальных; его беспощадный взгляд сверкает сквозь прорези. Сердце колотится в груди. Я замечаю, что у них нет сумок для сладостей, и понимаю: эти незнакомцы пришли не за угощениями. Так что же они делают, слоняясь по улице?

— Что тут у нас? Заблудилась, маленькая ведьма? — спрашивает брюнет.

Двое других разражаются пронзительным, жестоким смехом, который отзывается эхом моих самых страшных опасений. Мне совсем не нравится оставаться с ними наедине. Я озираюсь в надежде, что появятся мои подруги, но вокруг никого.

— Да она и не ведьма. Больше похожа на букашку, — насмехается блондин в дурацком тыквенном колпаке.

Это прозвище они выбрали из-за моего роста и хрупкой фигуры. «Букашка» — словно оскорбление, намекающее на мою незначительность, маленький рост и беззащитность. Пусть я еще ребенок, но понимаю весь цинизм этих слов.

Почему они не оставят меня в покое?

Чтобы не показать им свой страх, я отвечаю:

— Я не насекомое! Мне 14, между прочим!

Мой ответ только разжигает их хохот. Они разглядывают мое тщедушное тело, будто оно — неиссякаемый источник для издевательств. Один из них достает телефон, и я замечаю, как включается камера. Он направляет ее на меня.

— А я вижу только жалкое создание в каком-то черном тряпье. А вы что думаете, парни? — выплевывает брюнет, явно главный в этой компании.

Его оскорбление бьет как пощечина. Я потратила часы на создание этого костюма своими руками, а он высмеивает весь мой труд.

Как же я его ненавижу!

— Это не тряпка, а плащ, идиот.

Я защищаюсь как могу, голос дрожит, тем не менее в нем звучит решимость. Однако мои слова им не нравятся. Один из парней, тот, что в маске Карателя, неожиданно подходит и грубо толкает меня. Я теряю равновесие, слишком ошеломленная, чтобы удержаться, и падаю на газон. Юбка задирается при падении. В попытке удержаться я задеваю ведро с конфетами, и оно опрокидывается на землю. Прямо к их ногам. Содержимое рассыпается вокруг меня, словно жалкие крошки моего унижения.

— Парни, как насчет сладостей? — предлагает парень в костюме зомби, с капюшоном, закрывающим часть головы, все еще держа телефон в руке.

Его светловолосый приятель, чей костюм не скрывает лица, опускает взгляд к моей талии, и я осознаю, что прохладный воздух ласкает бедра.

Меня накрывает волна стыда, когда понимаю, что они видят мои маленькие трусики с розовой конфеткой и надписью «кошелек или жизнь», которые купила мама в надежде меня порадовать. Так оно и было... до этого момента.

Их смех пронзает ночь, словно стрелы, вонзающиеся прямо в грудь.

— Я предпочитаю эту сладость, — говорит «тыквоголовый», указывая на мое нижнее белье.

Его дружки хлопают друг друга по плечам, будто это самая забавная шутка в мире. А я сдерживаю слезы, хотя они уже наворачиваются на глаза.

— Даже ее трусы нелепы, — бросает один из них, продолжая отпускать грязные замечания, делая меня еще более ничтожной.

— Ни один парень не заинтересуется тобой в таком виде. Ты смешна и годна только на то, чтобы я растоптал тебя своей подошвой, — выплевывает «Каратель».

Я приподнимаюсь, ошарашенная их словами, когда тот, что держит телефон, подходит ближе. Его жадный взгляд прикован к моему белью. И вот под их насмешками эти трусики становятся источником моего унижения. Щеки пылают от стыда, глаза щиплет, и я шмыгаю носом.

С трудом поднимаюсь, тело напряжено от паники, ноги ватные. Они продолжают снимать меня и хохотать.

— Оставьте меня в покое, — удается мне выдавить дрожащим голосом.

— О, смотрите-ка, букашка начинает плакать. Может, дадим ей настоящие причины для крокодильих слез?