Как бы ни хотелось об этом думать, но в пробке воспоминания о нашей с Юркой совместной жизни все же побежали перед глазами. Наша любовь с первого курса, свадьба на пятом, коммунальная квартира и новорожденная Юлька… Ей же еще нужно будет как-то все объяснить. А как объяснить все себе? Это я от усталости шустрая такая и решительная, а когда посплю, осознаю…

Интересно, а сколько у Юрки это все тянется? То, что тянется какое-то время, я даже не сомневалась. Может, и не одна она у него. А, может, это нормально? У нас же и нет уже ничего, да? Я работаю сутками, он — тоже. Только у него есть перерыв на чужие трусы, а у меня нету. Нет, к этому все шло. А, может, он сам мне подал знак? Нам ведь некогда даже поговорить…

За последние три года я так вымоталась выплачивать ипотеку, что у меня уже звездочки перед глазами плясали. Сегодня, наконец, вышла в отпуск на пару недель… и… так жалко себя стало… и я начала реветь. Навзрыд…

Мобилка ожила входящим от Юрки.

— Але, — прохрипела я.

— Маш, что это за фото?

— Это чьи-то трусы у нас в ванной…

— Маш, ты что, плачешь?

— Нет. Я просто собрала вещи и уехала.

— Перестань, а… Куда ты уехала?

— Юр, это больше просто не твое дело. Давай… не надо, ладно? Дуру из меня делать, объяснять. Тошно. На развод подам позже. Высплюсь сначала. И выпью. Или наоборот. Короче, позвоню. Пока.

И я отбила звонок.

Дождь еще этот…

Но до Сашки я доехала без приключений.

У подруги было контактное антикафе. И оно пользовалось бешеным успехом. Семейные посиделки с детьми и возможность пообщаться с живыми ручными енотами — отличная идея. Трогать руками их было нельзя, но, если еноты благоволили, то залазили на руки сами, и это приводило посетителей в восторг. Большая часть прибыли от кафе шла на помощь реабилитационному центру для животных в Подмосковье. Остальная — на развитие бизнеса. Но Сашка была удачно замужем, концы с концами за нее сводил муж.

— Так. Что случилось? — тревожно всмотрелась она в мое лицо, стоило мне нарисоваться в кухне. — Давай хоть кофе?

— Давай потом, а то у тебя жопа… — вяло запротестовала я, когда Сашка зажала меня в углу.

2

— Маш, не буди во мне зверя…

Тут мимо нас протрусил деловой толстый енот Пакля с печенькой в зубах — один из пятерых, которые трудились в главном зале не покладая лап.

— Что у Пакли в зубах?! — возопила Сашка на всю кухню.

Послышалась цензурная ругань.

— Вот же собачий сын! — выскочил повар из-за угла и, сузив глаза на упитанном неторопливом воришке, состроил недовольное лицо. — Это «разрешенка», Александра. Мы же сами пекли утром. Это его печенье…

— А, ладно, — ничуть не смутилась Сашка и невозмутимо вернулась к моему допросу: — Так что у тебя?

— У меня — трусы, — сдавленно сообщила я. — Чужие. Женские. На стиральной машинке. Пришла домой со смены, а они — висят.

— Вот же скунс драный! — выругалась Сашка. За годы работы в семейных кафе она отучилась ругаться матом, как и весь ее персонал. И я брала с нее пример. — Проходи за наш столик.

Я направилась в главный зал, глядя под ноги. И не зря. Посетителей было уже мало, поэтому еноты бросились ко мне.

— Ну, привет, пушистики, — улыбнулась я, присаживаясь к ним на пол и принимаясь чесать енотов за ушами. — Моцарт, ты похудел, кажется? Пакля, привет, малыш… Хомутик, зайка… Марк…

Братва обступила меня, с интересом обнюхивая мои руки.

— Что, сегодня мало было посетителей? — обернулась я на Сашку, когда она прошла мимо с двумя чашками кофе. — Батоны наши какие-то голодные…

— Ой, да у меня жопа с ними как раз связана, — устало выдохнула она, опускаясь на стул. Половина банды направилась к ней, а Моцарт сразу залез к Сашке на колени. — Их пытаются отобрать…

— Что?! — округлила я глаза. — Как так-то?

— Новые законы, — вздохнула Сашка. — Типа, мы мучаем бедных зверюшек…

— Что за бред? Вы же забрали их из ужасных условий! Каждого выходили!

— Этого никому не докажешь. Зато я знаю, куда их поместят, когда отберут. Уже проходили через это…

— Куда?.. — опасливо спросила я.

— На притравочную станцию какую-нибудь…

— Не может быть! — шокировано округлила я глаза. — Как так?

— А девать их некуда государству. Главное — один закон изымает, а другой помещает на живодерню…

— Саш, мы их не отдадим, — решительно заявила я.

— Конечно, не отдадим. Как я могу отдать их? Но я так устала… — Она растеклась по креслу, рассеяно начесывая Моцарта за ушами. — Мы пишем везде. Сегодня пресса приходила, поднимаем волну… Рассказывали про каждую морду…

«Морды» окружили наш столик, будто чувствуя, что говорят о них. Я затащила к себе на колени Кико и обняла его. Он из всей банды был самым ласковым и ручным. Но сегодня и он не изъявил желания почесать пузо, поерзал и спрыгнул на пол.

— Нервничают. Они чувствуют все, — удрученно вздохнула Сашка.

— Бедняги…

— Так а ты что же думаешь? Что делать будешь?

— Собрала чемодан… — пожала я плечами. — Пока не думала.