У. Х. Пагмаир Едва не заплутав в тенях

— Я стала от теней больной,

Я, Леди из Шалота.

— «Леди из Шалотта», Альфред, лорд Теннисон[1]

Пятидесятый день рождения мне захотелось отметить попойкой. Посему я решился оставить своё прибежище — уютное крылечко и после полудня отправился в винную лавку, где за целое состояние приобрёл бутылку рома с Мартиники, перегонки 1952 года. Крепко ухватив бумажный пакет с бутылочкой золотистого нектара, я побрёл вдоль берега, старинные причалы на котором по большей части либо развалились либо прогнили от воды. Впрочем, на одном обветшалом пирсе обнаружилась танцовщица призрачного вида. Развевающееся театрально-чёрное одеяние сливалось с тёмными вуалями, окутывающими её фигуру. Расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть лицо танцовщицы, к тому же скрытое длинными чёрными волосами; но мне подумалось, что, возможно, она скрывает под вуалью и свой лик. У нас в Кингспорте сыщется немало оригиналов, главным образом среди поэтов и художников; но их сумасбродные проделки нечасто вызывали у меня истинное волнение, как сумело это создание. Зрелище длилось несколько минут, пока танцовщица не остановилась, повернувшись лицом ко мне; и её облик — склонившейся, напрягшейся и трепещущей, так напоминал готовую пасть на добычу хищную птицу, что, сконфузившись, я продолжил путь на Уотер-стрит, к старинному коттеджу, крыльцо которого и называл своим домом.

Уже вечерело, когда я наконец-то добрался до высоких железных ворот моего жилища и с улыбкой прошагал мимо палисадника с искривлёнными деревьями, среди которых в затейливом порядке стояли большие раскрашенные камни чудного вида, подобные диковинным чужеземным идолам из некоего безвестного азиатского или африканского храма. Эти камни успешно заставляли людей держаться подальше от прежнего обитателя коттеджа — высокого и тощего нелюдимого типа, перевалившего за сотню лет и в основном известного под именем Страшного Старика, который платил за обычные покупки серебряными и золотыми монетами старинной чеканки.

У меня вошло в обыкновение дневать и ночевать на крыльце древнего коттеджа, где сохранялось тепло, какая бы пора ни стояла на дворе. Но проводить день рождения в одиночестве ничуть не хотелось, так что я распахнул узкую дубовую дверь и шагнул в сумрачную комнату, загромождённую диковинами, которые собрал прежний её обитатель — морской капитан, за десятки лет путешествий и разграблений. К окну из маленьких стёклышек я придвинул стол, обнаруженный в пустой комнате на другой стороне дома. На нём красовалась коллекция бутылок непривычного вида и с пробки каждой из них внутрь уходила нить, на которой, словно маятник, висел маленький камешек или кусочек свинца. При жизни Страшный Старик сидел в маленькой комнатушке за этим столом, накачивался своим пойлом и беседовал с бутылками, а когда старый капитан исчез, это занятие перенял я. Но та унылая каморка пришлась мне не по нраву, поэтому стол и бутылки перекочевали в комнату попросторнее, под окно, что выходило на дворик и непристойно размалёванные камни.

Я вынул из бумажного пакета бутылку рома «Clément Tres Vieux XO», выставил её на стол, подтянул поближе высокий табурет и уселся.

— За вас, морячки! — отсалютовал я пыльным вместилищам перед собой, поднёс к губам горлышко бутылки и отпил. Спиртное оказалось грубым и отдавало древесиной, в составе чувствовался привкус пряностей и фруктов.

— Может, выпить и за следующие пятьдесят лет? Проклят ли я прозябать здесь, как тот капитан, одиноким столетним безумцем, тянущим лямку бытия, ибо одряхление тут почти не властно? Ах, где же мои манеры? — я склонился к старым запылившимся бутылкам, налил им всем на пробки немного драгоценного напитка и улыбнулся, когда крохотные струйки рома потекли по мутным стеклянным стенкам, оставляя разводы.

— Налакайтесь, парни.

Веселье шло до тех пор, пока за окном из маленьких стёклышек не померк дневной свет; тогда я запалил на столе три толстые свечи и продолжил пить. По загромождённой комнатке выплясывали трепещущие тени, а я складывал серенады и пиратские напевы для маятников в бутылках, тех самых маятников, с нацарапанными на них маленькими нечёткими лицами. Всё невнятнее и невнятнее я рассказывал им о моей вялотекущей жизни, о стихах, которые написал и о тех, которые ещё смогу сочинить; и казалось, будто, внимая моим речам, маятники покачиваются, отзываясь на бормотание пьяного глупца. Зрение моё затуманивалось, а старые запылённые бутылки принимали новые формы, я же смеялся и что-то лопотал тени, приникшей к окну снаружи, тени, которая словно бы рассматривала меня и приветственно воздетую, почти опустевшую бутылку с нектаром.

— Прошу, прошу. Отдохни в наших тенях и насладись туманными грёзами Кингспорта. Входи, укройся от холодного ветра и леденящего света луны. Сделай глоток, пока я славлю недуг, именуемый «Жизнью». Входи же, не стоит трепетать под скорченными деревьями, среди обманчивых камней. Входи!