— Ауч. Пускаешь свои милые коготки в самом начале ссоры, да? — Я засунул большие пальцы в карманы, чтобы занять руки. Чтобы не протянуть их к ней. Эта чёртова тяга — всё ещё жила во мне. Дерьмо.

— Мы не ссоримся.

Я сделал шаг вперёд. — Нет? А что тогда происходит?

Она отступила, сохранив расстояние. — Ничего. Между нами ничего не происходит. Ты это ясно дал понять.

— Эмерсон. То, что было между нами…

— Нет. — Она вскинула руки и покачала головой. — Мы не будем это обсуждать. Никогда. Считай, что этого не было. Вообще ничего. Я не за этим пришла.

Не было? Да чёрта с два. Я мог бы воспроизвести каждую секунду, если ей вдруг нужно освежить память. Каждый момент, когда я касался её губ — начиная с её шестнадцати, когда я был слишком собственническим, чтобы отдать кому-то её первый поцелуй, — и заканчивая той ночью, когда я провёл часы в её объятиях, обожествляя каждую часть её тела, пока не взошло солнце… и мне не пришлось уйти.

Каждое мгновение выжжено в моей душе, как татуировка. А она хочет сделать вид, будто этого не было?

Ни за что, чёрт побери.

Я сокращал расстояние, а она отступала назад, пока не упёрлась задницей в бильярдный стол. Я поставил руки по обе стороны от её тела, наклонился, ловя аромат её духов, когда она закрыла глаза. Бергамот, лимон, ваниль… Эмерсон.

— Мы были.

Её ресницы дрогнули, глаза открылись — и остановились на пуговицах моей рубашки.

— Эмерсон.

Медленно она подняла взгляд и встретилась с моим. И я утонул. Эти карие глаза всегда были бездонными. В них можно было потерять все мысли.

Кровь закипела, пульс бился в венах, всё тело гудело — и всё это стекало в пах. Разумеется, у меня встал. Я был в нескольких сантиметрах от Эмерсон Кендрик.

Некоторые вещи никогда не меняются.

— Не надо, — прошептала она, и сладкое дыхание с привкусом мяты тут же вызвало с десяток воспоминаний о её зависимости от Tic Tac.

— Скажи это, — приказал я, нуждаясь в этих словах больше всего на свете. Больше, чем в восстановлении команды, больше, чем в попытке придать значение памяти наших отцов.

— Не надо, — взмолилась она, голос дрогнул.

— Не надо чего? — Я наклонился ближе, и она немного откинулась назад, опираясь на бильярдный стол. Ещё пару дюймов — и она будет прижата ко мне.

Там, где ей место, — отозвалась забытая часть моей души.

— Не возвращайся сюда, не вскрывай старые раны, — покачала она головой, и чёлка упала ей на глаза.

Прежде чем я успел подумать, мои пальцы уже были в её волосах — тяжёлых, тёмных, с проблесками огня и осени. И прежде чем я сделал вещь ещё глупее, я аккуратно заправил прядь за ухо.

Она тут же воспользовалась моментом и отступила, почти убегая, чтобы между нами оставался бильярдный стол. — Я серьёзно. Этому городу потребовалось немало времени, чтобы залечить раны…

— Этому городу? — Я приоткрыл рот. — О чём ты вообще говоришь, Эмми?

Она сузила глаза: — О тебе и твоей грёбаной команде.

— Мы говорим о нас, — напомнил я.

— Нет, не говорим. Потому что нас не существует. Мы никогда не будем говорить о том, что было, и если ты хочешь хоть какого-то шанса реализовать свою безумную идею — никогда больше это не упоминай.

— Нельзя игнорировать тот факт, что я знаю тебя лучше, чем кто-либо на этой планете, Эмерсон. Я точно знаю, каково это — быть в тебе, так глубоко внутри твоего тела, что я почти уверен, что оставил там частичку своей души. Нельзя игнорировать то, что у нас было, или то, как я все грандиозно просрал.

Она сглотнула, в глазах заблестели слёзы, прежде чем она развернулась и пошла к выходу из здания. Чёрт. Вот почему я и хотел, чтобы она уехала, прежде чем я появлюсь в городе. Мне не нужна была эта сцена, не хотел видеть ни намёка на тот хаос, что оставил после себя.

И как когда-то я знал, что не могу остаться, будучи двадцатилетним, сейчас я знал, что если позволю ей уйти не поговорив — она больше не вернётся.

Ты же сам этого хотел, помнишь? Без сложностей, без чувств, — напомнил дьявол на плече.

Но ты хочешь Эмерсон, — возразил ангел. Или наоборот, да какая нахрен разница.

— Эмерсон! — крикнул я, но она не остановилась. — Эмерсон! — повысил голос и бросился за ней, едва коснувшись её запястья, прежде чем она резко обернулась.

— Что? — почти закричала она, в глазах стояла боль, почти невыносимая, пока она снова не надела свою привычную маску.

— Почему это безумие? — спросил я.

— Команда?

— Да, — соврал я. Я делал всё, чтобы не сталкиваться с Эмерсон. Не думать о ней. Не звонить, не приезжать, не умолять простить меня за то, что я выбрал жизнь, которую она бы не поняла. Я хотел знать, почему она отказывается признать, что мы были, но сейчас я был готов даже на мнение по поводу команды.

— Это невозможно.

— Ничего невозможного нет. По крайней мере, для меня, — сказал я.

Она расширила глаза, и я почти бросился вперёд, чтобы доказать ей это. Господи, прошло меньше двенадцати часов с моего приезда, а моё самообладание на уровне восьмиклассника.