— Не редкость — чувствовать благодарность к тому, кто защитил Вас, даже если он сделал это способом, который кажется морально или этически сложным. Это может создать связь, ощущение близости, которое трудно игнорировать.

— Именно. И это пугает меня, потому что я знаю, что он способен на гораздо худшее. Но когда я рядом с ним, я вижу не только манипулятивную сторону. Нет, я её вижу, но не могу остановить её влияние на меня. Как мне остановить это?

Взгляд доктора Линтон остается непоколебимым, её тон твердый.

— Начать с возвращения контроля. С установления границ. Не только с ним — но и с собой. И напоминать себе, что чувствовать внутренний конфликт — нормально. Нормально испытывать влечение к человеку и при этом признавать, что он может быть для Вас небезопасен.

Я закрываю лицо руками, не в силах на неё смотреть, когда слова из глубины моей души начинают всплывать на поверхность.

— Но я хочу его, даже понимая всё это.

— Это сильное осознание, Женева. Вы оказались в ситуации, которая испытывает не только Ваши профессиональные границы, но и личные. Такое может дезориентировать, даже подавлять. Но сейчас важен другой вопрос: чем Вы готовы рискнуть, чтобы исследовать это желание?

Более точный вопрос звучит иначе: есть ли вообще что-то, чем я не готова рискнуть?

И ответ мне не нравится.

35. Женева

Две недели спустя…

Лампы тихо гудят над головой, пока я сижу за рабочим столом, и этот звук — слабое, но настойчивое напоминание о реальности. Слова доктора Линтон с последнего сеанса крутятся в голове, как мантра, ровно и неумолимо: установи границы и не переступай их.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться. Экран ноутбука освещает приглушенный кабинет, открытый файл смотрит на меня, будто бросая вызов. Медленно, намеренно, я кликаю на его фотографию. Лицо Призрака заполняет экран — выражение одновременно раздражающе самодовольное и притягательное. Это проверка, говорю я себе. Осознанное упражнение. Малые дозы искушения, чтобы научиться выстраивать ментальную дистанцию, которая мне так отчаянно нужна.

Чувствуй, но не действуй.

Я наклоняюсь вперед, опираясь локтями о стол, и заставляю себя изучать фотографию, будто это всего лишь очередное дело. Другой субъект. Жесткие черты его лица, напряжение во взгляде — всё на месте, застывшее в одном кадре, словно нарочно дразнит, предлагая разгадать, что скрывается под поверхностью. И я ненавижу то, как легко он затягивает, как даже в статичном изображении сохраняет власть надо мной.

Я прокручиваю заметки, которые кропотливо собирала, цепляясь за слова, как за спасательный трос. Каждое предложение — напоминание, привязка к реальности: Опасен. Манипулятивен. Психопат. Черты, которые я анализировала и классифицировала — те, что должны были меня остановить.

Но, скользя взглядом по строкам, я снова и снова возвращаюсь к его фотографии — будто в ней есть ответы, которых нет в тексте. Желудок сводит от смеси раздражения и желания. Он больше, чем всё, что записано в этом деле, больше, чем может вместить тюремный снимок, вот что пугает сильнее всего. Потому что именно это больше держит меня в плену и не отпускает.

Мои пальцы зависают над экраном, пока я размышляю, не закрыть ли файл, чтобы избавиться от искушения. Но закрыть значит убежать, а бегство означает потерю контроля. Мне нужно смотреть правде в глаза, смотреть на него — пусть малыми дозами, если иначе не получается.

Чувствуй, но не действуй.

Слова пусты, даже когда я повторяю их про себя. Как не действовать, если это уже поглощает меня? Каждая строка, написанная мной о Призраке, каждый сеанс, в котором я пыталась его понять, вел к этому моменту, где границы между профессиональным и личным больше не размыты, а разбиты вдребезги.

Грудь сжимается, когда я заставляю себя держаться за факты, за клиническую отстраненность, которой я обучалась годами. Его история. Его диагноз. Схемы манипуляций. Всё здесь, изложено в моих записях. Доказательства того, кто он. И чем он является. Но даже пока я читаю, в голове вспыхивает его образ. Уязвимость, искренность. Нежные эмоции, на которые он не должен быть способен.

Я сжимаю край стола.

— Он психопат, — шепчу, будто произнесение этого вслух облегчит принятие. — Он опасен.

И всё же, глядя на его фотографию, я не могу избавиться от истины, которая продолжает грызть изнутри: он опасен для меня не так, как все думают. Не физически. Не в тех формах, которые поддаются логике. Он опасен потому, что заставляет меня сомневаться во всём. В моём профессионализме. В моих суждениях. В самом ощущении себя.

Я отпускаю стол и прокручиваю ниже, заставляя себя смотреть на записи, а не на его лицо. Клинические факты. Модели поведения. Мои наблюдения — аккуратные, объективные. По крайней мере, так я себе говорю. Но ухмылка на его фото всё еще здесь, маячит в поле зрения, дразнит меня.