Я приподнимаюсь на койке и, сложив губы трубочкой, посылаю ему воздушный поцелуй.

— Так точно, сэр.

Он качает головой, бормоча что-то себе под нос, и уходит. Я снова ложусь, возвращаясь к мыслям о Женеве.

Я закрываю глаза, смакуя образ её ярости. Огонь в её взгляде, как он темнел, превращаясь из мягкого карего в холодный, жесткий черный. Обнажая тьму, что живет в нас обоих.

Я вспоминаю, как она напряглась, когда я упомянул его. Мэйсона. Одно это имя оставляет противный привкус на языке, как пепел. Если бы он не был инструментом, необходимым для манипуляции Женевой, я бы убил его.

Как только он утратит ценность, все ставки будут сняты.

Её реакция сегодня утром подтвердила, что она ничего к нему не чувствует. Но я провоцировал её не только ради того, чтобы сломать — хотя это доставило мне удовольствие. Нет. Я хотел подтолкнуть её к тому, чтобы она сама разорвала его в клочья.

И показала ему, кто она на самом деле.

Те проблески настоящей Женевы, которые я видел, прекрасны. Они сырые, честные, неотфильтрованные. Когда Женева сбрасывает маску и перестает играть роль хладнокровного профессионала, она становится совсем другой.

Она именно такая, как я представлял, и даже больше. Завораживающая. Пленительная. Я хочу увидеть, как Женева рассыпается — не ради меня, а ради себя самой.

Потому что я знаю: в глубине души она жаждет этого.

Пока я сижу здесь, в своей камере, мысль о том, что Мэйсон рядом с ней, прикасается к ней, дышит с ней одним воздухом…

На хуй его.

Он не понимает, на что она способна. Он слишком слеп, чтобы увидеть огонь подо льдом, ту часть Женевы, которой нужно нечто большее. Нечто более темное.

Ту часть, что совпадает с моей.

Правда давно сидит в ней, точит изнутри, как паразит. С ним ей скучно. Она неудовлетворена. Она держится лишь из страха, отчаянно цепляясь за подобие «нормальной жизни».

Я переворачиваюсь на бок, прикрываю глаза, и на губах медленно появляется улыбка. Скоро она сорвется. Женева раздавит его, и когда это произойдет, когда она наконец отпустит этот спасательный круг, она поймет, что всё это время лгала самой себе, используя его как опору.

И возненавидит себя за это. И возненавидит его.

Вот тогда она станет моей.

Потому что в конце концов, Мэйсон никогда не будет достойным её. Он слаб, зауряден, а она — нечто большее. Я видел это. Я чувствовал это.

Он не заслуживает её. Он не понимает её. Не так, как я.

Женева никогда не будет принадлежать тому банальному миру, который он ей предлагает.

Потому что она принадлежит мне.

13. Женева

 

— Я собираюсь поставить точку. На этот раз окончательно, — говорю твердо. — С Мэйсоном покончено.

Сара не смеется, как я ожидала. В трубке повисает пауза, и я легко представляю её по ту сторону линии: нахмуренные брови, сжатые губы.

— Я тебе верю, — наконец говорит она. Голос ровный, но в нём чувствуется тяжесть. — Давно пора.

Сара права. Сколько ночей я смотрела на Мэйсона и не чувствовала ничего? Сколько лет я просто сосуществовала с мужчинами, но по-настоящему не жила?

Но теперь всё изменилось.

— Я знаю, — вздыхаю, откидываясь на спинку дивана и закидывая ноги на подлокотник. — Я просто… откладывала.

— Ты откладывала, потому что боялась. Ты не хочешь столкнуться с тем, что почувствуешь, когда Мэйсона больше не будет рядом, чтобы отвлечь тебя.

Её тон спокойный, но слова бьют точно в цель. Отношения с Мэйсоном всегда были не только про комфорт — они были способом избегать реальных проблем.

Непрошеный голос Призрака прокрадывается в моё сознание, насмехаясь надо мной.

Твоему нынешнему отвлечению нравится та боль, которую ты приносишь? Или ему наконец надоело?

И Сара, и Призрак назвали Мэйсона моим отвлечением. Меня бесит, сколько правды в этом. Мэйсон — не проблема. Проблема во мне. Но с самообманом покончено.

— Я сделаю это сегодня. Без отговорок, — теперь мой голос звучит увереннее. — Я больше не могу притворяться.

Сара шумно выдыхает.

— Хорошо. Просто… будь к себе добрее, ладно? Ты поступаешь правильно. Я на связи всю ночь, если понадоблюсь.

— Ты лучшая. Созвонимся позже.

— Пока, Жен.

Будь к себе добрее.

Проще сказать, чем сделать, особенно когда тебе не нравится, кто ты есть.

Я стою у окна, и огни города разливаются по комнате тусклым, безжизненным светом. В стекле отражается моё лицо: пустой взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Кто я?

Отражение не отвечает, и я отворачиваюсь, пытаясь успокоить дыхание, пока тяжесть слов Призрака снова давит на меня, на этот раз сильнее.

Как ты думаешь, что бы он сказал, увидев настоящую тебя? Ту Женеву, которую вижу я.