— Бей в колокол, — снова приказывает он, его голос низкий и требовательный. Бить в колокол значит покинуть курс. Он пытается влезть ко мне в голову, заставить меня сдаться, но я не сдамся, и меня радует, что это бесит его и всех остальных, кто не хочет, чтобы я прошла. Инструктора специально давят так, чтобы все слабые вылетали еще на ранних этапах, но со мной это не сработает.

Я улыбаюсь и преувеличенно хлопаю ресницами, пряча страх. Он застывает, как будто не ожидал этого. На нём черная форма – футболка и штаны, а на идеальном лице, как и у всех нас, смешаны оттенки зеленого, коричневого и обсидианового камуфляжа.

— Нет, мастер-сержант, — бойко отвечаю я.

Смотрю на него, выдерживая его пронзительный взгляд, в то время как гнев накатывает волнами. Он не моргает. Я тоже. Наконец, спустя несколько долгих секунд, он отступает, прекращая вторгаться в моё личное пространство, и уходит. Я провожаю взглядом его мускулистую спину и вдруг замечаю татуировку, которая постепенно поднимается к затылку.

Я не могу разобрать, что именно изображено. И лгу самой себе, что не хочу это знать.

Есть три вещи, в которых я абсолютно уверена относительно самого свирепого инструктора здесь.

Первое: в его мире нет полутонов. Есть только черное и белое. Второе: он никогда по-настоящему не улыбался. И третье: каждый раз, когда он рядом, моё сердце бьется чуть быстрее и сильнее, чем положено.

Я прошла первую фазу. У меня есть несколько свободных дней перед возвращением на курс. Но я не прекращаю тренироваться, даже в выходные. Прежде чем отправиться в спортзал в третий раз за сегодня, мне нужно заскочить в почтовое отделение на базе. Я вхожу в двери и направляюсь прямо к своему почтовому ящику. Вставляю ключ, поворачиваю и открываю его. Ожидаю увидеть пустую ячейку, но глаза расширяются, когда вижу, что внутри что-то лежит.

Это уменьшенная копия голубого мишки, с которым не расстается бабушка.

Это она сделала?

Я делаю глубокий вдох, чтобы сдержать нарастающий ком в горле. Частичка дома. Никогда в жизни я еще не радовалась так сильно плюшевой игрушке. Провожу пальцами по меху и улыбаюсь, наблюдая, как мой обычно жесткий взгляд смягчается, отражаясь в его черных глазках-пуговках. На самом дне ячейки лежит запечатанное письмо.

Мои глаза расширяются при виде знакомого почерка.

Оно от бабушки.

Вскрываю конверт ключом, достаю пожелтевшую, потрепанную временем бумагу. Еще одно любовное письмо Грэма моей бабушке. Но прежде чем я успеваю начать читать, что-то белое за ним привлекает моё внимание.

Отдельная записка на другом листке.

Позвони мне, прочитаем вместе. Я так горжусь тобой, mija.

С любовью, бабушка.

Я практически бегом возвращаюсь в казарму. Едва закрыв за собой дверь, сажусь за стол и нажимаю кнопку видеозвонка.

25 августа 1965 года

Дорогая Грейс,

Когда назвали моё имя, я опешил. Был почтовый день, и я чистил винтовку. Сердце ушло в пятки; я не знал, чего ждать, но надеялся. Моих родителей давно нет в живых – от них бы ничего не пришло.

Я молился Богу, чтобы письмо было от тебя, и Он услышал меня.

Так что когда я взял запечатанный конверт и увидел твоё имя, я понял: наша история продолжается.

Я думаю о тебе постоянно. Твоя улыбка помогает мне пережить миссии. Прошла всего пара недель, а я уже потерял троих друзей. Наверняка ты скоро прочтешь об этом в газетах.

Могу сказать только одно: спасибо. Спасибо, что написала мне письмо. Я знаю, ты говорила, что не хочешь начинать со мной ничего из-за моей службы, но это письмо, Грейс… Это письмо дало мне силы вдохнуть полной грудью впервые за несколько недель. Мы обязательно поедем на тот пляж, когда я вернусь. Обещаю.

С любовью,

Грэм

— Бабушка, это невероятно трогательно. Мне нравится Грэм, но я боюсь узнать, что же он такого сделал, что ты в итоге выбрала дедушку.

Смотреть на бабушку через экран физически больно. Она покачивается в кресле и вяжет плед, когда отвечает:

— Он был очень милым.

Дрожь в её руках заметна даже сквозь помехи: экран то и дело зависает из-за паршивого вай-фая, к которому подключен мой телефон. На веснушчатом лице появляется застенчивая улыбка, она откладывает плед и проводит пальцами по другим письмам, словно ей снова восемнадцать, и она всё еще влюблена.

Интересно, каково это?

Я аккуратно складываю письмо точно так же, как оно пришло ко мне. Опускаюсь на колени, засовываю его под кровать – подальше от чужих глаз. Поднявшись, отряхиваю колени ладонями и снова сажусь на стул.

Бабушка перестает вязать. Голова опускается, руки замирают на спицах, она даже не поднимает глаз. Мне хочется выложить всё, что со мной происходит, как сильно я скучаю по дому, по таким простым вещам, как покупка йогурта в любимом магазине в центре города или возможность поспать подольше хотя бы один день в неделю, но я знаю, что это только взволнует её. У неё и так хватает забот со здоровьем, я не имею права грузить её еще больше.

— Расскажи мне о Грэме. Как он выглядел?

Её лицо меняется с хмурого на сияющее, словно рождественская ёлка.