— А вот это, — его усатая морда показалась у самых моих ног, и он кивнул на россыпь нежных синеватых цветов, которые я до этого принимал за обычные незабудки, — даёт невероятный золотистый цвет и лёгкую, медовую сладость. Идеально для десертов или для риса.

Я присел на корточки, разглядывая крохотные лепестки. Действительно, вблизи они совсем не походили на незабудки. Что-то в них было особенное, почти волшебное.

“Главное не переборщить, иначе будет горчить”, — сразу же смекнул я.

Рат привёл меня на поляну, так глубоко спрятанную в чаще леса, что, казалось, сюда не ступала нога человека. По крайней мере, человека разумного. Воздух здесь был густой, тягучий, пропитанный миллионами запахов. Он кружил голову и будоражил воображение. Поляна была похожа на скатерть-самобранку, усыпанную травами, цветами и грибами, которых я никогда в жизни не видел. Каждый квадратный метр этого места таил в себе какое-то кулинарное сокровище.

Под чутким руководством моего саркастичного гида я, словно прилежный ученик, начал собирать образцы. Рат был неутомим. Он носился по поляне, как угорелый, то зарываясь в мох и выкатывая оттуда какой-то странный клубень, пахнущий одновременно и землёй, и ванилью, то взбираясь на ствол дерева, чтобы указать мне на гриб-нарост, похожий на кусок застывшей лавы.

— Это «драконья слеза», — пояснял он, сидя на ветке и покачивая хвостом. — Если его высушить и истолочь в порошок, он придаст любому соусу лёгкий дымный аромат. Будто ты готовил на костре из вишнёвых поленьев. Представь себе запах, когда вишнёвая древесина тлеет и пропитывает мясо своим духом.

Я внимательно слушал его и аккуратно срезал ножом всё, на что он указывал, складывая лесные сокровища в большой холщовый мешок. Мой первоначальный скепсис давно улетучился, сменившись азартом первооткрывателя. Я чувствовал себя алхимиком, нашедшим тайную лабораторию природы. С каждой новой находкой в голове рождались рецепты, сочетания, идеи.

Когда солнце начало клониться к закату, мой мешок был полон до краёв. Я возвращался в город, сгибаясь под его тяжестью, грязный, исцарапанный ветками, но безмерно счастливый. Горожане, встречавшиеся мне по пути, провожали меня удивлёнными взглядами. Некоторые даже останавливались, глядя на моё растрёпанное состояние.

— Глянь-ка, опять Белославов со своим гербарием тащится, — хохотнул булочник, вытирая мучные руки о фартук. — Совсем парень умом тронулся. Скоро, видать, суп из лопухов варить начнёт.

Его приятель, мясник из соседней лавки, подхватил:

— Да он уже из одуванчиков салат делает, слышал? Чудак!

Я не обращал на них внимания. Пусть смеются. Пусть крутят пальцем у виска. Скоро они будут плакать от восторга.

И они заплакали. Вернее, сначала замерли в недоумении. Когда на следующий день над «Очагом» поплыли новые, доселе невиданные в Зареченске ароматы, смех на улицах сменился любопытными перешёптываниями. Запахи были странными, сложными, дразнящими. Пахло то дымом костра и лесными ягодами, то мёдом и пряными кореньями, то чем-то неуловимо-цитрусовым с нотками хвои. Люди останавливались у наших окон, жадно втягивали ноздрями воздух и с недоумением качали головами.

Я видел это из окна кухни и ухмылялся. Что-то в их мире явно пошло не так. Привычная картина мира, где еда пахла либо ничем, либо химическими усилителями, трещала по швам. Их носы, отвыкшие от настоящих, живых ароматов, внезапно проснулись и требовали продолжения.

А я, запершись на кухне, колдовал. Я превратился в настоящего алхимика. Моя кухня стала лабораторией, полной тайн и открытий. Я развесил под потолком пучки трав, и они, высыхая, наполняли воздух густым, пряным духом. Каждое утро я просыпался от этого аромата, и он вдохновлял меня на новые эксперименты.

Я сушил грибы и коренья в остывающей печи, перетирал их в старой каменной ступке, смешивал в самых немыслимых пропорциях, пробуя на кончик языка, прислушиваясь к своим ощущениям. Иногда получалась гадость. Иногда — нечто среднее. А иногда вкус взрывался во рту, как фейерверк, и я понимал: вот оно, то самое сочетание.

Я создавал свою уникальную, живую палитру вкусов, которой не было ни у одного повара в этом мире. Это были мои краски, мои ноты, моё секретное оружие. Каждая баночка с порошком или высушенными листьями хранила в себе частичку того леса, той магии. И я уже знал, какой шедевр напишу с их помощью. В моей голове уже складывалось меню, которое перевернёт представление Зареченска о том, что такое настоящая еда.

***

В очередной наш поход за травами я, кажется, забрался дальше, чем когда-либо. Рат становился всё наглее и требовательнее. Ему уже было мало обычных лесных полян. Нет, теперь ему подавай что-то особенное, эксклюзивное. И он тащил меня в такие дебри, куда, казалось, и волки боятся заходить.

— Ещё немного, потерпи, — пищал он, ловко перепрыгивая через очередной поваленный ствол. — То, что я тебе сегодня покажу, перевернёт твоё представление о десертах. Ты забудешь про свой дурацкий сахар и мёд.

Ноги гудели, спина затекла, но любопытство не давало остановиться. Если Рат обещает что-то стоящее, значит, оно того стоит.