— А если он действительно такой фанат хоккея, как ты говоришь, Юджин просто офигеет, — добавил Себ.

— Кто?

— Я не знаю, как зовут твоего бывшего, поэтому назвал его в голове Юджином.

Я расхохоталась — громко и, наверное, не очень изящно — представляя лицо Адама. Явиться замужем за его любимым хоккеистом Себастианом Слейтером — это даже лучше, чем просто скинуть селфи.

Это идеальный апгрейд.

— Это гениально.

— Я не помню, как он выглядит, но в голове у меня он с залысиной. И пахнет, как колбаса из сэндвичей.

Я закашлялась от смеха:

— Ты пытаешься меня задобрить? Потому что у тебя получается. Настолько, что мне кажется… это может и правда быть хорошей идеей.

Он снова улыбнулся. Протянул руку.

Я вложила в неё свою.

— Мэделин… Подожди, как твоя фамилия?

— Грейнджер.

— А второе имя?

— Луиза.

— Мэделин Луиза Грейнджер, выйдешь ли ты временно за меня замуж?

Я улыбнулась ему в ответ. Не только потому, что он использовал моё полное имя, что было до умиления мило. Но и потому, что эта затея кажется одновременно безумной и гениальной.

— А почему бы и нет? — Я откинула голову и рассмеялась, тёплая, хмельная радость наполняла меня при одной только мысли о маминой истерике и Адаме, ошарашенном в своём шикарном домике в Аспене.

Гениально.

Безотказный план двух дураков навеселе.

— И что теперь? — возбуждённо спросила я. Потому что сейчас во мне кипела такая безумная, ребячья, мстительная радость, что могла бы взорваться фонтаном прямо в зале, как шоу у Белладжио.

Себ поддёрнул мой подбородок:

— Ты забыла, где мы?

— О боже! — Я снова чуть не свалилась с табурета. — Мы же в Вегасе, детка!

Глава 9

СЕБ

«Какого черта я натворил?!»

Я снова и снова колочу в дверь, голова гудит в такт ударам.

Наконец слышу заспанное, раздражённое:

— Да иду я, иду! Боже, ну и напасть…

Дверь распахивается — и на пороге появляется Малакай Холмс в одних боксёрах, усыпанных розовыми леденцами.

— Слейтер? — он недоверчиво уставился на меня, потом проследил мой взгляд к своим трусам, заметил мою ухмылку и нахмурился. — Ну и что? Они праздничные. Шанталь подарила. И вообще, какого чёрта ты тут так рано?

Я моргаю, не зная, с чего начать. Утром я не имел ни малейшего понятия, что делать, но решил, что визит к нашему рассудительному капитану команды — лучший старт. Ну, если не считать варианта шагнуть с крыши «Стратосферы».

— У меня… проблемы. Можно войти?

Он впервые по-настоящему смотрит мне в лицо. Морщится.

— Ты выглядишь ужасно, чувак. Хуже, чем после той шайбы в нос, когда ты неделю ходил с картофельной рожей.

Я прохожу мимо него и плюхаюсь на гигантский, возмутительно мягкий кремовый диван, который занимает половину комнаты.

— Да, конечно, заходи, располагайся, — бурчит Мал с сарказмом, захлопывая за собой дверь. Он натягивает спортивные штаны поверх «леденцового кошмара», садится на край кровати. — Что происходит, Себ? Где ты был вчера вечером?

Я ерзаю. Всё ещё в вчерашней одежде, срочно нуждаюсь в душе. И в «Адвиле». И литрах двадцати воды.

— Длинная и очень безумная история, — вздыхаю я.

— У меня время есть. Давай, выкладывай, — говорит капитан.

Я колеблюсь. Лучше бы мне вообще молчать. Но… я могу ему доверять. А главное — мне просто нужно поговорить с кем-то. С кем-то, кто так же серьёзно относится к хоккею, как я. Кто поймёт, насколько всё плохо.

Я рассказываю. О проблемах с визой, о разговоре с Майком, Деннисом и Тони после игры, о том, как меня собираются отстранить.

Мал слушает внимательно. Сонливость уходит с лица. Только когда я заканчиваю, он низко и протяжно свистит.

— Отстой, — морщится он, но кивает — образец хладнокровного капитана. — Мы справимся. Да, это скажется на рейтингах, но, возможно, всё ещё получится выйти в плей-офф. Зависит от того, сколько всё это затянется. А не получится — есть следующий сезон. Мы можем…

Он врёт. Следующего сезона у него не будет — это его последний год в НХЛ перед уходом. Пока неофициально, но все об этом знают. Это его последний шанс взять Кубок Стэнли.

— Я уже всё уладил, — перебиваю я.

— Что?

— Я… взял всё в свои руки. Вчера ночью. — Я неловко чешу затылок.

Малакай щурится.

— Что именно ты сделал?

— Сначала пообещай, что никому не расскажешь.

— Ты серьёзно? Мы что, в детском саду? Говори уже, Слейтер.

— Нет, я настаиваю. Поклянись.

Он закатывает глаза:

— Ладно, ладно. Клянусь.

— Я женился.

— Ты… женился? — переспросил он, хлопая ртом, как золотая рыбка.

В голове всплывает момент, когда пьяный Элвис вчера оглашал нас мужем и женой. И Мэдди — с широкой, ленивой улыбкой, розовыми щеками и каким-то ослеплённым счастьем в глазах. Я помню, что чувствовал… восторг.

Но прогоняю это.