— Я буду играть на пианино.

— Спасибо, — прошептала она.

— Что ты хочешь сыграть? — спросил я.

— Я думала об «Удивительной грации» или «Какая ты замечательная». Нэн всегда нравились эти две песни.

— Что? — Я разинул рот. — Нет. Какую свою песню ты хочешь сыграть?

— Не думаю, что нам стоит играть что-то из моих песен. Я думаю, это вызовет только проблемы.

— Нэн хотела бы одну из твоих песен.

— Она любила гимны.

— Как насчет «Факела»?

— Я не думаю, что песня о сексе и душевной боли будет хорошо воспринята кем-либо в субботу.

— Кого это волнует? — рявкнул я. — Это не их чертовы похороны.

Она поморщилась.

— Прости. — Блять. Я глубоко вздохнул и смягчил свой тон. — Я думаю, Нэн хотела бы услышать то, что написала ты.

— А я думаю, что она просто хотела, чтобы мы сидели на одной скамье. — Она не ошиблась.

— Что ж, раз уж мы здесь, мы могли бы спеть что-нибудь, что ей нравилось.

— Гимн, который она любила.

— Куинн…

— Грэм, пожалуйста, — она подняла руки, — я просто пытаюсь пережить эту неделю.

А потом она уедет.

Я вступился за нее перед Брэдли без всякой на то причины. Куинн не собиралась никого раздражать, пока была здесь. Она не собиралась давить на своих родителей или вспоминать прошлое. Их раскол останется таким же глубоким, как и прежде.

— Ладно. — Я ударил по первому аккорду «О, благодать» (прим. ред.: О, благодать — это христианский гимн, изданный в 1779 году. Написан английским поэтом и священнослужителем Джоном Ньютоном, создавшим около 250 духовных гимнов), заставив ее подпрыгнуть, когда он эхом разнесся по залу. Грохот на этом не прекратился. Это была, пожалуй, самая гневная и торопливая версия классического гимна, сыгранная в истории.

Черт возьми.

Последняя нота затихла, и ее взгляд был прикован к моим рукам, как и на протяжении всей песни.

Я не хотел этого делать. Я не хотел сидеть здесь с Куинн и играть прощальную песню для женщины, которую мы оба любили. По правде говоря, не имело значения, какую песню мы сыграем. Это будет нелегко.

На этот раз, когда я взял первый аккорд, он был мягким и нежным. Чистый перезвон рояля снял напряжение с моих плеч, и разочарование растаяло.

Голос Куинн присоединился ко мне, поначалу неуверенный. Она закрыла глаза и подняла подбородок, напевая слова, которые выучила давным-давно, когда Руби учила играть нас обоих.

Именно здесь мы проходили наши уроки. Начиная с детского сада и заканчивая пятым классом, мы с Куинн проводили вечера четвергов за этими клавишами вместе с Руби, по очереди играя гаммы и песни, которые разучивали отдельно всю неделю.

Руби хотела делать это в тишине святилища, а не учить нас у себя дома, и ей нравилась акустика этого места. Поэтому мы играли и пели. Уроки и тренировки никогда не казались тяжелой работой ни для Куинн, ни для меня.

И вот однажды Куинн начала писать свои собственные песни. Она играла их для меня, когда ее матери не было в комнате, стесняясь, что они звучат иначе, быстрее и громче, чем музыка, которую предпочитала Руби.

Каждая песня, которую она писала, очаровывала меня, как и сама девушка.

Голос Куинн становился увереннее с каждым аккордом припева. Ее пение было волшебным, плавным и проникновенным, с легкой хрипотцой, когда она давала волю эмоциям. Это поглощало ее. Чувствовала ли она меня рядом с собой, когда пела?

Куинн Монтгомери всегда была предназначена для величия. Это было в ее душе и проявлялось в ее музыке. Музыка Куинн была огромным, живым, неукротимым зверем, которого она выпустила на волю. Но особенно ярко она сияла, когда пела.

Так почему же она не пела для «Хаш Нот»? Этот вопрос беспокоил меня с самого первого альбома и продолжал мучить до сих пор. Она устроилась за барабанами и, казалось, была довольна своим местом. Это был ее выбор? Знали ли ее коллеги по группе, какой пустой тратой времени было то, что она сидела сзади?

Я позволил мышечной памяти взять верх, когда мы дошли до последней части гимна. Я настолько погрузился в ее голос, что, если бы я задумался о том, что должны делать мои пальцы, они бы запнулись. Поэтому я слушал и не подпевал. И когда прозвучала последняя нота, я встал со скамейки и направился к двери.

— Грэм? — крикнула она мне в спину.

— Это… на сегодня достаточно. — Мне нужно было убираться к чертовой матери из этого места. Мне нужно было убраться к чертовой матери от женщины, которая разбила мое сердце. Потому что, если я послушаю ее пение еще раз, я прощу ее за то, что она бросила меня.

Моя злость, которую я лелеял долгое время, была единственным, что поддерживало мое разбитое сердце в целости. Всю неделю я прижимал его к себе и подливал масла в огонь.

Куинн Монтгомери всегда была создана для величия.