— Он сказал, они сидели за столом, ближайшим к двери, так что, должно быть, за тем вон там. — Майк указал пальцем. — Он сказал, что был счастлив в тот вечер. У его дочери был день рождения, именно она настояла на «Макдоналдсе». Он не знал, что это притон банд, просто проезжал мимо несколько раз и заметил, что есть парковка. Это был идеальный вечер. Были шарики, дети пели песню, которую выучили в начальной школе, он и его жена Моника сидели и мечтали о будущем. Где они будут жить, пойдут ли дети в университет и так далее. О том, как им повезло жить в стране, которая предлагает столько возможностей для любого, кто готов приложить усилия. Стране, которая дает тебе шанс, неважно, черный ты, смуглый или белый, сидишь ли в инвалидном кресле или не из богатой семьи. Ты мог преуспеть, даже если твои иммиграционные бумаги еще не были в порядке, потому что пока ты хотел этого достаточно сильно, ты знал, что все получится. У Томаса была, как он думал, непоколебимая вера в будущее. Но, как оказалось, потребовалось всего тридцать или сорок секунд, чтобы потрясти ее до основания. Он часто говорил, что хотел бы, чтобы я знал того человека, каким он был тогда. Что он бы мне понравился. Но что его больше не существует, того человека больше нет. Он умер здесь в тот день, вместе со своей семьей. Человек, сидевший передо мной, был всего лишь его призраком.

Боб посмотрел на пару, сидевшую за соседним столиком. Их дочь была ненамного старше Фрэнки.

— Поэтому ты выбрал это место для встречи, Майк?

— Вообще-то оно по пути домой, но, может быть. Вероятно.

— И что оно должно мне показать, это место?

— Что это могли быть ты или я. Это мог быть ты, сидящий здесь со своей семьей в тот вечер, Боб.

Боб Оз отодвинул смятый картонный стаканчик в сторону и застегнул пальто.

— Я буду у твоего магазина в час тридцать завтра, Майк. Может, парень все-таки появится.

— Зачем ему это, если он знает, что идет прямиком в засаду?

— Не знаю. Есть определенный тип убийц, которых мы называем мотыльками.

— Мотыльками?

— Их словно влечет к расследованию убийства, которое они совершили. Они появляются на месте преступления или на похоронах. Стараются сблизиться с детективами, ведущими дело. Посещают бары, где те зависают, рядом с полицейским участком. Они как мотыльки, которые не могут не лететь на пламя, даже зная, что могут опалить крылья.

— Ты думаешь, Томас может быть таким?

— Не знаю. Я говорил с кое-кем сегодня утром, кто считает, что иногда мы хотим быть пойманными. Может, Томас знает, что игра почти окончена. Может, в глубине души он просто хочет покончить с этим.

После того как Боб сел в свою машину и проводил взглядом универсал Майка, выехавший на Ист-Лейк-стрит и исчезнувший на юго-западе, он достал телефон и сделал звонок. Он почти ожидал услышать гудок, а затем сообщение голосовой почты, требующее перестать ей звонить. Вместо этого она подняла трубку всего после двух гудков.

— Привет, Боб.

Глава 37 Гиблое место, сентябрь 2022

Йон Эрланд, пастор церкви Миндекиркен, встречает меня в вестибюле, соединяющем само здание храма с административным крылом. Когда я звонил ему из Норвегии перед вылетом и рассказывал о книге, над которой работаю, он ответил, что кузена моего не знал — только дядю, — и посоветовал поискать другие источники. Но стоило ему узнать о моем теологическом образовании и услышать намек на то, что именно детские воспоминания о Миндекиркене вдохновили меня на этот труд, как он согласился на встречу.

На вид Йону Эрланду за семьдесят. Он говорит на том же диалекте, что и я, — ничего удивительного, ведь норвежский «Библейский пояс», как и американский, пролегает на юге страны. Однако в его речи проскальзывают слова, которые на родине вышли из обихода много лет назад. Он профессионально приветлив и открыт — этой специфической американской открытостью, которая, кажется, стерла часть традиционной скандинавской сдержанности.

Он показывает мне свои владения. Миндекиркен почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. Огромная, но аскетичная, как и подобает лютеранской кирхе. Насколько я могу судить, единственное новшество — система кондиционирования.

Пастор предлагает побеседовать в его кабинете. По пути мы проходим мимо норвежского флага и портретов короля и королевы, на которых монархи изображены лестно молодыми. Вкупе с подарками от предыдущих гостей из Норвегии это придает церкви странную атмосферу музея — одновременно умиротворяющую и слегка тревожную.

Уже в кабинете Йон Эрланд рассказывает, что встречал моих родственников только на службах. Они по-прежнему проводятся каждое воскресенье дважды: в девять утра на норвежском, собирая от силы сорок-пятьдесят прихожан, и в одиннадцать на английском, где пятнадцать-двадцать человек — предел ожиданий. Он подтверждает то, что я и так знал: дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд.

— Что люди говорят о моем кузене? После того, что случилось? — спрашиваю я.

— Вы имеете в виду его посмертную репутацию? Его наследие?

— Я имею в виду, считают ли его героем?

Йон Эрланд вскидывает бровь, искренне удивленный.

— С чего бы? Все закончилось чудовищной трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем кузене, — он был несчастной, заблудшей душой.

— Это одна из точек зрения... — начинаю я.

— Нет! — отрезает Йон Эрланд. — Это правда. А как нам известно, истина лишь одна.

Я смотрю на него.

— Истина лишь одна, — эхом повторяю я.

И в это мгновение вспоминаю, почему я так и не смог стать священником.

Глава 38 Ярость покинутого, октябрь 2016

Стемнело, но дождь прекратился к тому времени, как Боб добрался до дома. Он позвонил в дверь. Услышал шаги внутри, узнал поступь Элис, понял, какие именно тапочки на ней сейчас, и даже догадался, что она кутается в тот самый свитер из белой овечьей шерсти, который всегда надевала в холода.