Я знала, что я сумасшедшая. Он знал, что я сумасшедшая. Каждый раз, желание быть с ним, возносило меня выше, чем кокаин. Я не могла с этим бороться и не хотела. Я хотела этого монстра с самого начала, с бала у Тинсли. И не могла сопротивляться его злым рукам с самого первого момента нашей встречи.

— Ты действительно сумасшедшая, — сказал он мне. — Ты совершенно безумна, раз осталась здесь.

— Ага, скажи мне что-нибудь еще, чего я еще не знаю.

— Ты многого, черт возьми, не знаешь, — сказал он, а затем сделал это.

Люциан Морелли поднял меня с колен и впечатал в стену своего убогого дома. Я думала, он наконец-то причинит мне боль… Думала, он разорвет меня на части, на этот раз навсегда…

Но он этого не сделал. О, черт, он этого не сделал.

Люциан Морелли прижал меня к стене своего дерьмового дома и поцеловал так, будто действительно хотел этого.

Глава 30

Люциан

Я не мог больше с этим бороться. Правда была слишком очевидна для меня. Илэйн была слишком хорошей соблазнительницей, и я не мог больше ей сопротивляться. Поэтому прижал ее к внешней стене дома и поцеловал, только на этот раз в этом поцелуе не было ненависти, злобы или желания разорвать ее на куски. На этот раз это было что-то, чего я никогда раньше не испытывал, что-то столь же чуждое мне, как боль.

Я был влюблен в нее.

Я был влюблен в Константин.

И Константин, и Морелли убили бы меня за это преступление, и я бы не стал их винить. Я бы сам убил себя за свое преступление, если бы не любил себя слишком сильно.

В том, как она ответила на мой поцелуй, было столько правды и потребности. Мы были в ярости, в отчаянии, когда шли вдоль стены к парадному входу. Потом затащил ее через входную дверь, все еще жадно целуя, и мне было все равно, в каком направлении мы шли, главное, чтобы ее тело было рядом с моим. Я был сбит с толку и разрывался между противоречивыми желаниями. Мне хотелось одновременно спасти ее от прошлого и опустошить ее будущее. Я жаждал ее боли, ее слез и ее криков моего имени, только на этот раз мной двигала не власть и не наказание, это было нечто большее. Это было очарование ее телом, ее желаниями и ее потребностями, потому что она нуждалась во мне так же, как и я в ней. Илэйн была мазохисткой для моего садиста, Инь по к моему Ян, свет к моей тьме, блондинкой к моему черному цвету волос.

Илэйн была Константин для моего Морелли.

Она забормотала мне в губы.

— Сделай мне больно, Люциан. Сделай меня своей.

Я зарычал и прикусил ее нижнюю губу, увлекая в гостиную.

— Ты уже моя. Твоя киска будет жемчужиной в моей короне.

— Она отдана, а не украдена.

Ее слова снова вызвали у меня дрожь волнения. Ее не украли, ее отдали. Я никогда раньше не хотел ничего из того, что мне давали. Всегда забирал или покупал все по своему усмотрению.

Как ни странно, я не хотел забирать жемчужину — не так быстро и не так отчаянно. Мне хотелось наслаждаться каждой секундой ожидания.

Чтобы защититься от холода, Илэйн надела много моего барахла. Я стянул с нее свой свитер и отбросил его в сторону. Затем дернул рубашку так сильно, что пуговицы отскочили, и вот она, прекрасная в своем лифчике. Я снял с нее свои штаны, которые были ей велики и свисали, и оказалось, что под ними она не надела трусиков. Она была обнаженным совершенством, когда я расстегнул ее лифчик и толкнул ее через дверь в гостиную.

Я прижал ее запястья к стене в гостиной над головой, сжимая их так крепко, что она застонала. Илэйн тянулась ко мне, и ее дерзкая улыбка была настолько красива, что я сошел с ума. Я вжался бедрами в ее бедра, затем раздвинул ее ноги своим бедром, и мы снова оказались там, в ванной на балу у Тинсли Константин. Если бы я не верил в судьбу, то в тот момент поверил бы в нее. Если бы существовало такое понятие, как судьба, то это была бы наша судьба — судьба обреченных влюбленных, чьи пути были предназначены соединиться, чего бы это ни стоило.

— Держи руки над головой, — прорычал я ей, и она кивнула. — Хорошая девочка.

Я скользнул пальцами по ее горлу и ключице. Затем снова накрыл к ее губы своими, схватил ее груди и сжал их так сильно, что она застонала, прижавшись к моим губам. Я сжал еще сильнее, покрутил, заставив ее стонать еще громче. Мое бедро терлось о ее киску с такой силой, что она вскрикнула, но все равно продолжала извиваться подо мной. Да, Илэйн была мазохисткой. Она хотела этого.

Я был в таком же отчаянии, как и она, когда упал перед ней на колени. Я, Люциан Морелли, упал на колени перед Константин с единственным желанием доставить ей удовольствие. Сама эта мысль была безумием. Мой рот жаждал ее киски, мой язык был змеей, скользящей по ее клитору, кружась в ритме, от которого она вцепилась руками в мои волосы.

— Нет! — рявкнул я. — Руки над головой!

Она сделала так, как ей было сказано. Илэйн подняла руки, прижав ладони к стене, а я с новой энергией ласкал ее. Она была моей. Ее киска была моей.