К черту. Хоть раз в своей жалкой жизни она могла бы спокойно провести гребаную ночь.

— Можешь приготовить сегодня вечером пасту, — сказал я ей. — Давай посмотрим, насколько вы, сучки Константин, разбираетесь в основах, хорошо?

Глава 23

Илэйн

Я не думала, что Люциан серьезно, но это действительно было так. Несмотря на то что на его лице было такое свирепое выражение, он схватил упаковку макарон из шкафчика и швырнул ее в меня. Я ухитрилась ее поймать, уставившись на него круглыми глазами как на чудака.

— Ты хочешь, чтобы я приготовила ужин?

Он скорчил мне рожу, будто я идиотка.

— Нет, я решил просто так кинуть в тебя пачку макарон.

Я не смогла сдержать ухмылку.

— Ты говорил, что я как непослушный ребенок в детском саду, а теперь сам ведешь себя как саркастичный школьник. Нет, я решил просто так кинуть в тебя пачку макарон.

Я почти показала язык, почти. Уверена, что он чуть не наказал меня за наглость, чуть. Но тот этого не сделал. Люциан достал из холодильника сыр и другие продукты и выложил их на стойку.

— Тогда покажи мне, на что ты способна, поваренок, — велел он, и в его голосе по-прежнему звучал сарказм.

У меня было непреодолимое желание показать ему, на что я действительно способна. Потому что могла приготовить чертову пасту.

— Ты любишь специи? — спросила я его.

— Это то, что ты умеешь готовить, да? Острую пасту?

Я достала из шкафчика сковороду.

— Ага, я люблю специи.

— Я тоже, — проговорил он.

Я отметила это как еще одну странную деталь, которая объединяет меня с монстром. И надеялась, что не забыла, какие специи использовать. Ведь давно не готовила пасту.

Он открыл дверцу одного из шкафчиков и указал мне на полку со специями. Я изобразила удивление, как будто не обшарила здесь все по десять раз. Потом достала паприку, орегано и перец чили. И тут мне подвернулся кайенский порошок. Жгучий.

Он не проронил ни слова, пока я кипятила воду для макарон.

— Братья Власти хотят, чтобы моя семья объединилась с ними, — поделился он со мной, и это меня почти не удивило, хотя и вызвало новый прилив негодования.

— Ага, хорошо. Две группы засранцев вместе.

Его пронзительный взгляд был устремлен через всю кухню, его поза была более непринужденной, чем обычно, когда он прислонился к столу, скрестив руки на груди.

— Почему ты так цепляешься за тот факт, что твоя семья типа хорошие парни? Ты должна прекрасно знать, что они тоже мерзкие ублюдки.

Я знала это, но не видела. Не совсем. Я все еще считала своего отца неким идолом как в и СМИ, так и в нашей личной жизни. Он всегда был таким непоколебимым, таким сильным и так идеально управлял нашей империей. Или я так считала.

— Мы определенно лучшие парни по сравнению с вами, — сказала я. — Я слышала много историй о твоей семье и о том, насколько вы плохие.

— Аналогично, — возразил он мне. — Я тоже слышал многой историй о твоей.

Я опустила пасту в кастрюлю и начала помешивать. Я знала, что мы оба кипели и гноились, и между нами было столько всего. Общие секреты, ярость, ненависть и это странное новое чувство непринужденности. Мы были двумя горошинами дерьма в очень дерьмовом стручке.

Я все еще пыталась переварить эти секреты. И не могла не задаться вопросом, каково это, черт возьми, находиться в теле Люциана Морелли, не имея даже смутного представления о боли. Ему, должно быть, это так интересно. Я была бы маленькой мисс любопытство. Мне и так было достаточно любопытно, так насколько он, должно быть, любопытен, не говоря уже о том, чтобы быть настолько любопытным как по я.

Мне стало интересно, не задумывался ли он о том, каким было мое разбитое прошлое. Может быть, ему было любопытно. Может быть, его интересовали те же вещи, что и меня, например, почему дядя Лионель был так жесток к собственной плоти и крови.

Как выяснилось, он задавался именно этим вопросом. Его следующий вопрос был как нельзя кстати.

— Твой отец никогда не подозревал, что твой дядя — полный кусок дерьма?

— Нет, — ответила я просто и ясно. — На самом деле он не был так уж связан с дядей Лионелем. У мамы и дяди Лионеля были довольно близкие отношения. Думаю, она уверила папу, что мне действительно нужны уроки, а дядя Лионель действительно говорит правду.

— Твой дядя — мерзкий кусок гребаного дерьма, — прошипел Люциан, и это застало меня врасплох Он действительно оскорбил кого-то за то, что тот причинил мне боль. Я думала, тот будет петь им дифирамбы.

— Они все еще близки, мама и Лионель, — призналась ему я. — Очень близки сейчас, во всех отношениях. Теперь, когда я стала старше, я уже не смогу попытаться рассказать ей, что произошло на самом деле. Она все равно не поверит ни единому моему слову. И это при том, что та считает меня самой большой неудачницей, которую только можно было родить. Ей стыдно называть меня своей дочерью.