Выбравшись на нагретые солнцем камни, я сидел и сох, подставив лицо ветру. Рубаху простирнул и расстелил на камнях — на таком солнце и ветру высохнет за полчаса.

Мимо по реке проплыла баржа, груженая дровами. На палубе мужик в красной рубахе пил чай из блюдца. Спокойно, размеренно.

«Вот так и мы будем, — подумал я, глядя на него. — Спокойно. Без суеты. Не украл — и беги, а сделал дело — и получил монету».

Когда я оделся, рубаха пахла речной свежестью. Волосы, приглаженные пятерней, еще хранили влагу. Я застегнул ворот. В отражении темной воды на меня смотрел уже не босяк, а вполне приличный молодой человек, пусть и бедно одетый, но опрятный. С таким можно говорить.

Остаток дня я убил, просто шатаясь по городу. Не по подворотням, а по широким улицам. Наблюдал. Смотрел, как держатся приказчики, как торгуются мелкие лавочники. Мне нужно было поймать этот ритм, интонацию.

Вечером мы с Кремнем, Сивым и непонятно на кой хрен увязавшимся с нами Рыжим, захватив товар, отправились к типографии. Грачик должен был поговорить с начальством, так что имелся смысл уже сейчас хотя бы показать объём. А при удаче и закрыть сделку.

Минут тридцать мы искали эту типографию, а когда нашли, принялись ждать, не пытаясь зайти.

В этот момент лязгнул засов, железная дверь со скрежетом отворилась, выпустив во двор нарастающий гул работающих машин.

На пороге возник Грачик. Весь в саже, фартук перекручен, лицо черное, как у негра, но глаза горят лихорадочным, важным блеском. Присмотревшись, махнул рукой, подзывая нас, и тут же подобострастно отступил в сторону, пропуская главного.

В дверном проеме появилась массивная, почти квадратная фигура, обтянутая жестким кожаным фартуком. Очки сдвинуты на лоб, рукава закатаны, открывая мощные, волосатые руки, черные от въевшейся типографской краски.

— Вот, Карл Иванович, эти ребята, что я говорил! — жалким тоном проблеял Грачик, кивая в нашу сторону.

Карл Иванович не стал тратить время на приветствия. Подошел вплотную, обдав нас запахом машинного масла и табака, окинул презрительным взглядом.

— Ну? — скрипучим, с заметным акцентом голосом спросил он. — Где ваши «самородки»? Показывай.

— Извольте. Все в лучшем виде! — произнес я, кивая Сивому. Тот кряхтя развязал горловину мешка.

Немец, а может, чухонец или обрусевший швед, черт их там разберет, наклонился, запустил черную пятерню внутрь. Выудил один из наших самодельных слитков, неровный, но увесистый.

Взвесил в руке, хмыкнул. Потом достал из кармана фартука нож и с силой, с хрустом провел по грани. Стружка блеснула в свете, падавшем из двери.

Поднес к глазам, щурясь.

— Грязноват, — пробасил он, брезгливо бросая слиток обратно. Звякнуло глухо, как и положено свинцу. — Жесткий. И песок попадается. На мелкий кегль такое не пустишь — литеры крошиться будут.

Он выпрямился, вытирая руки о фартук.

— Только на шпоны да на пробелы. Мусор, одно слово. Рубль дам за пуд. И то из жалости, чтоб вы горбы зря не ломали, назад тащивши.

Вот только я знал цену нашему товару.

— Три рубля за пуд, — отрезал я, глядя немцу в переносицу. — И ни копейкой меньше.

— Ишь ты. — Карл Иванович насмешливо прищурился. — Торговаться вздумал? Щенок, ты мне условия ставить будешь? Да я сейчас дворника кликну...

— Кличьте, — я кивнул Сивому. — Завязывай, уходим. В другое место, где мастер поумнее сидит. Который знает, что в лавке чистый гарт по четыре с полтиной идет, да и того не сыщешь днем с огнем. А ежели надо сурьмы поменьше — добавить в тигель чистого свинца, да и все дела.

Это был чистой воды блеф.

Он засопел. Пожевал губами.

— Стоять, — буркнул, когда Сивый уже взялся за лямку. — Черт с вами, босяки. Два рубля с полтиной. Но чтоб возили исправно! Раз в неделю — как штык! Пропустите срок — другого найду.

— Будет, — кивнул я. — Деньги вперед.

Карл Иванович скривился, но полез в недра своего кожаного облачения. Вытащил пухлый, засаленный кошель.

Мешки перекочевали к порогу цеха. Сивый с облегчением расправил плечи, хрустнув суставами.

В мою ладонь легли деньги: трешницы, рубли, плюс горсть тяжелой меди.

Итого — семь рублей пятьдесят копеек.

— Свободны, — бросил метранпаж и, подхватив мешки с легкостью, которой позавидовал бы наш Сивый, скрылся за дверью.

Мы остались в темном тупике.

— Грачик, — подозвал я.

Парень подошел, переминаясь. Он все еще не верил.

Не мелочась, я полностью отдал ему всю медь — пятьдесят копеек.

— Держи. Твоя доля.

Он уставился на монеты в грязной ладони.

— Сеня... — прошептал он. — Это ж...

— Раз даю — значит, заработал, — жестко сказал я. — Ты теперь наш человек внутри. Слушай, смотри. Что говорят, что планируют. Если что — дай знать. Усек? И не болтай мне!

— Понял! — Грачик сжал кулак, и зубы его сверкнули в улыбке на чумазом лице. Он впервые чувствовал себя не лохопетом, а дельцом. — Могила!

Он кивнул и юркнул обратно в цех, к своим станкам, но спина его уже не была такой сутулой.