Без какого-либо примера для подражания в моей семье, состоящей лишь из мамы и старшего брата.

Дом, вернее квартира, конечно, у нас была. Небольшая. Не одна. Мать снимала постоянно где-то какое-то жилье. В пределах Берлина. Чтобы недолго добираться мне и брату в школу и в университет. Я не помню нашего проживания по одному и тому же адресу более года. Мне приходилось каждый раз освобождать свои полки в шкафу, самостоятельно складывать в принесенные из супермаркета картонные коробки одежду, книжки и игрушки.

Брат Вольфганг, старший меня на целых двадцать лет, брал на себя более тяжелую работу. Мама считала его полноправным помощником по дому и, как мне часто казалось, своим любимчиком. Я же оставался всегда для них маленьким ребенком. Чуть ли не обузой!

Так. О детстве. Мама вспоминается — это понятно. «Но почему листопад?» — спрашиваю сам себя я снова и снова. Будто не было в моей тогдашней детской жизни лета, весны и зимы. Других, в сравнении с осенью, красок природы.

Как же тогда я смог стать художником, дизайнером, если ничего, кроме листопада, из детства не вынес?

Ответ выплывает из детских воспоминаний.

В нашем подъезде жил старик — сосед. Мать, когда ей надо было на смену, а брат еще находился на занятиях или на подработке в клинике (он был студентом медицинского факультета), оставляла меня, малыша, у герра Вилли Моритца. Мне он разрешал более фамильярную форму обращения: опа Вилли /*нем.: der Opa — дед/. Там-то я, наверное, и заразился «вирусом искусства».

Его двухкомнатный мирок был полон картин и красок. На обеденном столе всегда сохло какое-то новое полотно. Масло. Рядом стояла чашка недопитого кофе, в пепельнице дымилась вонючая сигарета. Я не припомню, чтобы он что-то вообще ел.

Эта неуютная, с совершенно ободранными стенами, никогда не прибираемая квартира художника Вилли и витающая повсюду атмосфера творчества въелись в меня, навсегда и навечно, как только один возможный вариант будущего ремесла и профессии!

Кстати, там я впервые увидел и рассмотрел медленно и в подробностях женское обнаженное тело. Сначала на картинах, а потом вживую, когда Вилли писал с натуры. Кроме обыкновенного детского любопытства, а потом равнодушия, никаких эмоций не ощущал.

Правда, лишь одна модель — какая-то юная студентка, девочка, имени которой я уже не помню, привлекала меня.

Была ли это моя первая влюбленность?

Вряд ли.

Твердое "нет".

Мне тогда едва исполнилось шесть лет!

Зачаровывался и закипал чувствами ли я с первого взгляда после? Нет. Я увлекался! Потом это проходило.

Первую близость с женщиной я помню как вчера. Это случилось в небольшом ресторане на вечеринке, которую оплатили брат и мама. Мне исполнилось в тот день восемнадцать лет. Она была моя однокурсница.

Эмили.

Спешный секс с ней на один раз.

Мы уединились в авто ее старшей сестры.

Это не было занятием любовью.

Даже не назову тот раз приятной близостью.

Спешный и суетливый секс.

Трах.

Перепихон.

Для него, как правило, мне хватает только физического влечения. Ну, ладно. Иногда и страсти.

А вот чтобы влюбиться, хорошо бы удивиться. Восхититься Ею! Ошарашенно остановиться и смотреть на возникший объект симпатии. Иначе уже через пару часов общения с девушкой начинаешь скучать. Если не удивляться и не иметь желание прежде всего слушать ее, а потом уже обладать.

«Странно!», — скажет любой. Наверное. Но наличие длинных ног и красивой формы груди, как бы я ни сожалел, не предполагает присутствие интеллекта в симпатичной головке той или иной мадемуазели.

Помните этот бородатый анекдот «А поговорить?!». Вот-вот! Мне иногда не хватает интересной собеседницы рядом. Нет, не спорщицы, брызжущей слюной от того, что ее распирает показать, какая она незаурядная, с необычайно высоким IQ.

Не достает другой!

Такой, чтобы во время нашего с ней общения возникало чувство единения душ. А от него уже хочется прикасаться к найденному сокровищу. К не только очаровательной привлекательной женщине, а к становящемуся постепенно родным, очень близким духовно человеку.

«Так можно заморачиваться и искать долго», — скажет кто-то. Другой вообще поставит диагноз: «Arschloch!» /*нем. — мудак, буквальный перевод — задний проход/.

Я, наверное, рассуждаю как старик. Мне почти 37. Может быть, рано еще что-то переосмысливать в жизни, но это получается как-то само собой.

Хотя, подобное восприятие мира и людей связано с моей профессией. Она была мне предначертана и предназначена.

С неба.

— Мама, а что там за листопадом? Откуда падают и падают на нас все эти листья? — задавал я вопрос, который был один из тысячи, возникавших в моей не прекращавшей размышлять голове. В том самом детском возрасте, который называют «почемучным».

— Листья падают с неба, — уверенно отвечала мне моя занятая и спешащая повсюду мама.