Затем Нейтан добирается до последней коробки. Моей. Для Хэйзел. Он перебрасывает ее мне с ухмылкой.

— Это от меня, — бормочу я, кладя коробку ей в руки.

Она не спешит — развязывает ленту, разглаживает бумагу, прежде чем наконец развернуть ее. Когда она приподнимает крышку, ее тихий вздох заставляет мое сердце споткнуться.

Внутри лежат подбитые флисом белые шерстяные варежки, которые я видел в городе — те, что сразу заставили меня вспомнить о ней.

— Бенджамин, они прекрасны, — выдыхает она, натягивая их и сгибая пальцы.

Я не могу сдержать ухмылку, растягивающую мои губы.

— Я помнил, как мерзнут твои руки — и что ты вечно забываешь варежки, — мой голос звучит смущенно, но внутри я пытаюсь устоять против накатывающей волны желания.

Ее рука в варежке касается моей, когда я наклоняюсь собрать обрывки упаковочной бумаги, и прикосновение пронзает меня, как молния.

— Это идеальный подарок, — тихо говорит она.

Я смотрю на нее — светлые волосы с голубыми прядями перекинуты через плечо, свитер облегает ее изгибы, улыбка ярче рождественских гирлянд, мерцающих на камине, — и я понимаю.

Я пропал. Абсолютно, полностью пропал.

Когда она встает и приподнимается на цыпочки, мягко прижимая свои губы к моим, вся комната растворяется. Мои руки движутся инстинктивно, скользя вокруг ее талии, прижимаю ее ко мне, притягивая ближе, словно я могу обнимать ее вечно.

— С Рождеством, Бенджамин. Спасибо тебе.

Я прижимаю губы к ее виску, вдыхая аромат, мое сердце колотится, словно желает вырваться из груди.

— С Рождеством, сладкая булочка.

 

Спустя несколько часов после того, как я отвез Хэйзел домой, все еще чувствуя тепло ее пальцев, переплетенных с моими, я проделал обратный холодный путь до дома.

Тихо.

Я никогда не замечал, насколько здесь тихо, пока яркое, прекрасное присутствие Хэйзел не вошло в мою жизнь.

— Уже вернулся? — дразнит Нейтан, когда я вхожу в заднюю дверь. — Я думал, мы не увидим тебя несколько дней.

— Заткнись, — бормочу я, снимая шарф и швыряя им в него.

— Она такая милая девушка. Тебе стоит почаще приглашать ее, Бенджамин, — говорит мама, выхватывая шарф у Нейтана и вешая его на крючок у двери.

— Я не знаю, стоит ли…

— Если ты собираешься сказать, что не знаешь, взаимны ли ее чувства, то ты бо́льший дурак, чем я думала, — перебивает бабушка, входя на кухню, опираясь на трость.

Сующие нос в чужие дела женщины-полярные медведи.

Не могу сказать, что не согласен с ними. Почему ты отступаешь? Она явно хочет нас так же сильно, как мы хотим ее.

— Я иду спать. Это был долгий день, — мой голос звучит грубо, грубее, чем я намеревался, но если пробуду внизу еще минуту, я развалюсь у них на глазах.

Снаружи небо окрашивается пурпуром, пересеченным тающими золотыми полосами, а горизонт уже погружен в ночь. Я смотрю слишком долго, затем отворачиваюсь и тяжело поднимаюсь по лестнице, и каждый шаг дается тяжелее предыдущего.

Дверь с грохотом захлопывается за мной от удара ботинка. Я не утруждаю себя раздеванием, просто падаю на кровать, словно могу убежать от боли в груди.

Ее запах накрывает меня мгновенно — ириска, печенье и та едва уловимая нота чего-то уникального, присущего только ей. Он цепляется за простыни, за подушки, за меня. Я зарываюсь лицом в ткань и вдыхаю, как голодающий, цепляясь за память о ее тепле, о ее губах, таких мягких на моих.

Поездка к ее дому прокручивается в голове, каждая секунда тишины громче слов. Ее рука такая маленькая в моей, удерживает меня, привязывает к чему-то, в чем я не знал, что нуждаюсь так сильно. И все же, когда мы подъехали к ее дому, она не пригласила меня войти. Не попросила остаться.

Она встала на цыпочки, поцеловала меня в щеку и пожелала безопасной дороги домой. И все.

И я отпустил ее.

И ты не попытался уговорить ее остаться.

Мысль прорезает тишину. Моя челюсть сжимается. Грудь горит.

— У нее есть работа. Жизнь, — я произношу эти слова вслух, словно это делает их правдой, превращает их в причину вместо трусливой отговорки.

Но правда? Слова, что вертелись на языке, открытые и отчаянные, были совсем другими.

Я не хочу уходить. Я не хочу, чтобы ты была далеко от меня. Останься.

Они горели во мне, тяжелые и настоящие, задолго до того, как она прошептала «спокойной ночи». Я хотел сказать их с той самой секунды, как мы покинули дом моей семьи — когда ее пальцы коснулись моих, и я понял, как неправильно было отпускать ее.

Так почему же ты не сказал?

Потому что если я скажу это — если выложу это — обратного пути не будет. Нельзя будет отменить заявление прав. А если она не чувствует того же…

Я резко и горько вздыхаю, прижимая ладони к глазам. Потолок расплывается, когда я опускаю руки, складывая их за головой.