— Да уж к вечеру выветрится, — успокоила я ее. Не думала, что так разволнуется. Даже как-то совестно стало. Вот кушала себе спокойно, а я ее одернула. Но от лука у самой уж из глаз текли. — Доешь его спокойно, потом хлебом закусишь.

— Нет уж, Кузьма сегодня после обеду должен на кухни работать воротиться, так что я должна быть при параду. — Она в меня глазками стрельнула. — Спасибо, что сказала.

Я улыбнулась ей, мы доели нехитрую снедь, а тут уж и Матрена воротилась и нас позвала снова за работу.

До самого вечера пришлось возиться в прачечной. У меня уже не то что пальцы все раскраснелись, а и спина отваливалась, и руки плетьми усталыми вдоль тела болтались, точно гуттаперчевые. Когда с последним тяжеленным покрывалом было закончено, а выжимать его аж в вчетвером пришлось, иначе бы и не подняли, я выдохнула с облегчением.

Да, такой труд тяжкий точно нужно пересматривать. Не дело это, чтобы люди этак горбатились. Валек этот тяжелый, щербатый чутка, коим приходилось по белью, разложенную по бревнам волохать, тоже весил столько, что уж от него одного все внутри отваливалось. Но выжимать все это богатство барское было еще горше. Особливо тяжелые покрывала на огромные господские кровати. И подумалось мне, что отжимная машина будет первым, что я здесь придворять стану. Понять бы еще, дозволит ли Матрена.

Ну, а коли не дозволит, пойду к барину Александру Николаевичу. Чай, за спрос-то денег не берут?

Уже по пути домой мы тихо переговаривались. Вернее я больше Витке поддакивала, погруженная в свои мысли о том, как бы собрать выжимную машину. А главное, когда, ведь тут токмо один выходной в неделе.

Токмо… Словеса местные резали порой мое сознание странностью своего звучания. Я уж и сама стала замечать, что и говорю, и думаю по здешнему. За стиркой, пока руки-то заняты сегодня были, голова свободно работала. Успела обдумать всякое. И походило на то, что память тела меня всяк разно одолевала. И подсказывала многое, что как делается из привычной ему работы. Особливо ежели не мешать и не удивляться, откуда сие знаю. И вот в речи моей, даже мысленной, подспорнее думалось на том же старинном для прежней меня диалекте. Впрочем живости ума это у меня не отняло. И все схемы в голове вставали ясно и споро. А то, что я при том могла их на местный лад перекраивать, так еще и сподручнее.

— Ой, теть Дуня! Здрасти! — Витка замахала рукой женщине, что шла от колодца с двумя ведрами на коромысле. Это была Евдокия, та самая, что меня вчера с реки до избы провожала.

— И тебе не хворать, Виталинушка, — та заулыбалась, к нам приблизившись. Опустила ведра на землю, охнула, разгибаясь. — Как день прошел, чего нового?

— Да вот говорят завтречка барин гостей собирает, пир будут закатывать, в кухне, да в постирочной работы, хоть волком вой, — поделилась девица.

— Да, слышала, — Евдокия на меня поглядела. — А ты как, Дарена, после вчерашнего отошла?

— Отошла, — я улыбнулась ей, кивнула благодарственно. — Спасибо, что подсобили.

— Ой, Дренка сегодня прямо молодцом держится, в облаках так не витает, как обычно. Даже в кухне когда подсобляли, быстрее меня управилась!

Евдокия даже бровки свои приподняла, губы выгнула в нарочитом удивленном уважении.

— Вот-те на!

— После купания в голове прояснилось, — усмехнулась я. Пусть на это все списывают.

— Хорошо, коли так, — Евдокия снова за коромысло взялась. — Ну ладно, пора мне, завтра-то идете?

Я покосилась на Виту. Куда идем, интересно, на работу?

— Так конечно, теть Дунь, — отмахнулась моя подружка. — Кто ж родительскую субботу пропускает. Батюшка на панихиде всех замечает. И кого не было тоже.

— Твоя правда, — усмехнулась Евдокия.

Вита вдруг на меня покосилась, вместе с Евдокией к слову. Они похоже ждали от меня горестных вздохов, ведь в этот день вроде как положено усопших поминать. Ну я и вздохнула. Да… Странное чувство. Вроде как и мое горе, а чужое.

До дома я так и дошла о том рассуждая в мыслях. Вита-то раньше от меня отделилась, матушка ее уже на пороге поджидала. Меня приглашать к себе стали, но я сослалась на усталость и отправилась домой.

Как мне себя вести завтра? Не плакать же через силу. А может дать Витке-болтушке волю порассказывать всем вокруг, что у меня и память поотшибло, и в уме прояснилось. Так, пожалуй, и вернее будет. То, конечно, могут и с осуждением принять, но всяк так себе жизнь на будущее упрощу. Как спросит кто чего, а я — ой, не помню, памяти-то нетуть.

Даже усмехнулась.

В доме очутившись у себя, я пошарила по полкам. Хотелось расчертить схему будущей выжимной машины и обдумать из чего оную можно собрать. Но, как и стоило ожидать, ни бумаги, ни карандаша захудалого, в избе крестьянской не водилось. Да тут и книжки-то не было ни единой. М-да, не весело однако.