Очень, очень одинокая. Именно это сказала Китти, когда впервые почувствовала энергию моего дома. Когда она произнесла эти слова, меня захлестнуло чувство стыда. Я не должна быть одинокой и уж точно не настолько, чтобы тетя почувствовала это в ту же секунду, как переступила мой порог. Я должна быть невозмутимой, крутой, гордой собой за то, что взяла жизнь в собственные руки: купила дом, о котором всегда мечтала, и ушла из дерьмовых отношений.
Этот вечер — мое представление об идеале, но в нем есть легкая примесь грусти, потому что я знаю, насколько лучше было бы, если бы кто-нибудь обнимал меня сзади в этом уютном гнездышке и вздрагивал вместе со мной от неожиданных моментов в фильме. Не считая Миттенс, которая мурлычет у ног, конечно.
Мои мысли бегут все дальше, пока я не ловлю себя на том, что думаю о Тристане Бомонте. Фотографии из Rolling Stone намертво отпечатались в моей памяти. И, кроме того, после той ночи, когда мы разговаривали, я еще несколько раз их пересматривала. Он был чертовски красив. Мы с тех пор не общались, но повсюду вокруг признаки его присутствия. Более того, я чувствовала его рядом столько раз, что давно сбилась со счета.
Интересно, рядом ли он сейчас.
Из любопытства я открываю приложение для заметок на телефоне и печатаю простое:
Привет.
А потом жду. Странно: в груди появляется какое-то тревожное напряжение, пока я смотрю на экран телефона и думаю, ответит ли он. Надеясь, что ответит.
Через несколько мгновений я начинаю чувствовать себя глупо. Может быть, наша переписка была разовой историей. Или, что еще хуже, мне все просто привиделось.
Но тут экран загорается, и под моим сообщением появляется слово.
Привет.
— Я уже начала думать, что тебя здесь нет, — говорю я вслух с улыбкой, которую не могу скрыть.
Я всегда здесь.
Это прозвучало жутковато.
Я смеюсь.
— Дом большой. Ты мог оказаться вообще где угодно.
Пауза, а потом:
Этот дом долго пустовал. Мне нравится быть рядом с тобой.
Может, не стоило бы, но от этих слов мне неожиданно становится тепло. В них столько нежности — причем он, скорее всего, даже не понимает, насколько это мило, будто ему просто свойственно невзначай проявлять такую доброту.
— Ты смотрел этот фильм? — спрашиваю я, кивая в сторону телевизора.
Я не ходил в кино с семидесятых.
— Отстой.
Да.
О чем он?
— О доме с привидениями.
Немного слишком очевидно.
Я пожимаю плечами.
— Что сказать? Я знаю, что мне нравится.
А что еще тебе нравится?
Если бы это было свидание, я бы похвалила его за такой плавный переход.
— Большой вопрос, — говорю я, отпивая вина. Оно мягко скользит по языку, словно мокрый шелк. — Хочешь узнать что-то конкретное?
Честно? Все.
Возможно, вино ударило мне в голову. А может, дело в романтическом мерцании экрана телевизора и потрескивающем огне, но его ответ заставляет меня буквально вспыхнуть. По телу прокатывается волна тепла, и мне приходится немного выбраться из одеяльного кокона, чтобы дать коже шеи и груди подышать.
— Я Рыбы. А ты?
Дева.
Я ухмыляюсь.
— И не удивительно.
Почему?
— Девы любят контролировать все до мелочей. Ты постоянно двигаешь мои вещи и задуваешь мои свечи, — говорю я со смешком.
Если честно, я уже успела привязаться к тому, как он, кажется, ходит за мной по пятам и исправляет последствия моих действий. Это словно напоминание о том, что он здесь. Иногда я специально оставляю стакан воды на краю стола или столешницы, просто чтобы проверить, передвинет ли он его, и он всегда это делает.
Просто пытаюсь убедиться, что дом снова не сгорит.
Я виновато морщусь.
— Прости.
Что еще мне стоит о тебе знать? Он отвечает, игнорируя мои извинения.
— Я люблю музыку и книги.
Знаю. Я прочитал одну из книг, которые ты принесла домой.
— Какую? — восклицаю я, чуть выпрямляясь.
Не знаю почему, но, хотя я принесла эти книги домой для Тристана, на самом деле не ожидала, что он действительно станет их читать. В чтении книги, которую ты кому-то порекомендовал, есть что-то интимное. Словно делишься секретом.
Ту, у которой винтажная обложка.
— О-о, хороший выбор, — восхищенно говорю я.
Современный любовный роман с первоклассной тоской и таким жаром, что он буквально изменил химию моего мозга. Это безусловно самая откровенная из книг, которые я принесла, и по какой-то причине именно ее я меньше всего ожидала увидеть в руках призрака, умершего в семидесятых.
Щеки вспыхивают, когда я думаю о некоторых главах этой книги и о том, что чувствовала, пока их читала. Интересно, что он подумал об этих страницах, пропитанных желанием и словами, которые обычно произносят лишь в темноте жаркой ночи.
Экран телефона загорается.
Она мне понравилась.
— Это одна из моих любимых, — говорю я и, когда любопытство берет верх, добавляю: — А что именно тебе понравилось?
Мне понравилось, как он ее любил.