Она заламывает руки, подбирая нужные слова, но после сегодняшнего дня запас моего терпения и понимания почти исчерпан.
— Анушка, если что-то случилось...
— Ты его видела, да?
Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем она говорит, а потом мои глаза округляются.
Что?
Она все это время знала о Максиме?
— Как? Роман ничего не знал.
Последняя фраза звучит обвиняюще, потому что становится очевидно: все это время она лгала Роману.
Но на ее глазах появляются слезы, и при виде них я смягчаюсь.
Какой бы ни была причина того, что она не рассказала семье Борисовых о существовании Максима, я знаю: она сделала это не из желания предать их.
— Я увидела по глазам Ро, что он встретил Максима, но душа не позволила мне самой признаться ему в правде, — говорит она.
Большую часть слов она произносит шепотом, всхлипывая сквозь слезы, бегущие по щекам.
— Почему ты ему ничего не сказала? — тоже шепотом спрашиваю я, потому что не знаю, находится ли Виктория у себя в комнате, а эту новость ей должны сообщить Роман или Нико.
Мягким движением руки Анушка указывает в сторону гостиной, и я следую за ней, осторожно делая каждый шаг, пока мы спускаемся вниз.
Когда мы доходим до гостиной, Анушка садится на один из диванов, стиснув руки на коленях. В камине тихо горит огонь, создавая уютную, теплую атмосферу.
Я сажусь рядом и накрываю ее сцепленные руки своей ладонью.
— Мне было двадцать пять, когда госпожа Мария во время обследования узнала о проблеме Максима, — говорит она, не отрывая взгляда от вазы с лилиями на консольном столике.
— Тогда у нас еще не было всех этих современных технологий, которые есть сейчас. Врачи могли сказать ей только одно: с его сердцем что-то не так. Боже... господин Алексей... он совершенно обезумел. Клянусь, я никогда не видела, чтобы человек так менялся, становился таким мрачным, таким злым. Он был готов заставить госпожу Марию родить раньше срока, лишь бы с здоровым близнецом ничего не случилось. Хотел буквально вытащить этого ребенка из нее, — рассказывает она, и каждое слово словно кинжал, проворачивающийся у меня в груди.
Быть нежеланным собственными родителями еще до того, как ты появился на свет, — это настолько жестоко.
Настолько бесчеловечно.
Но потом узнать, что родной отец предпочел бы рискнуть даже твоим крошечным шансом на выживание ради того, чтобы жил желанный им здоровый сын, — это... ужасно.
— Госпожа Мария... она умоляла его подождать, позволить ей доносить детей до срока. Она пообещала после рождения отдать больного ребенка на усыновление. Я только начала работать в особняке, когда до родов у нее оставалось два месяца.
Она замолкает, и ее голос густеет от эмоций.
— Я была там, в больнице, когда она родила их, — продолжает она.
Я чувствую, как ее теплые слезы падают на мою руку. В комнате тепло, но моей коже холодно.
— Он был таким крошечным, — шепчет она и вытирает глаза платком.
Разумом я понимаю, что она ничего не могла сделать, чтобы помешать им отдать Максима, но хранить эту тайну столько лет — все равно предательство.
Не по отношению к Роману.
По отношению к Максиму, у которого, возможно, был бы шанс на более достойную жизнь, если бы брат знал о его существовании.
Хотя я не знаю, насколько Роман мог бы помочь Максиму в то время, были годы, целые годы, которые Максим провел в одном доме с этим чудовищем, не зная, что у него есть братья и сестра, не зная, каково это — получить хотя бы каплю любви...
Именно в этом и заключается настоящая разница между ними.
У Романа были Анушка, Виктория и Нико — люди, которые каждый по-своему любят его.
И хотя Роман, вероятно, не смог бы назвать это чувство, даже если бы от этого зависела его жизнь, ему все же довелось испытать хотя бы крупицы любви.
Но Максим...
У Максима никогда не было ничего подобного.
— Он меня не простит.
Это не вопрос.
Мне требуется несколько секунд, чтобы ответить, потому что после всего произошедшего сегодня мысли двигаются медленно, но я говорю честно.
— Не сейчас. Но со временем он поймет, — тихо говорю я ей.
И я знаю, что так и будет. Ей удается слабо улыбнуться, хотя глаза покраснели от слез.
Я знаю, им будет нелегко ее простить, но они простят, потому что Анушка — самое близкое к любящей матери, что у них когда-либо было.
Я опускаю взгляд на наши переплетенные руки и мягко сжимаю ее ладонь, пытаясь утешить как могу.
Этот момент прерывается, когда в дверном проеме появляется солдат и сообщает о прибытии Кая.
Анушка тут же вскакивает на ноги, быстро бормоча что-то о том, что ей нужно на кухню.
Она уходит, а Кай входит в комнату, и одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: у него сегодня тоже был нелегкий вечер.
Я сочувственно улыбаюсь ему.