Лиам поцеловал линию челюсти, и, когда спустился на шею, у меня посыпались искры из глаз. Блаженство разливалось по телу вслед за мягкими движениями его губ. Он неспешно добрался до уха и лизнул мочку. Из меня вырвался полувздох-полустон. Стоило Лиаму легонько прикусить ухо, я выдала неизвестный ранее звук, похожий на хриплый всхлип. Мое дыхание стало частым. Я сжала руки сильнее, прижимая Лиама ближе, и услышала шепот:
— Мне тоже не хочется, чтобы это заканчивалось, но нам пора…
— Почему? — мой голос горел разочарованием. Я сладко поцеловала его, чтобы он передумал расходиться.
— В полночь — пересменка… — Лиам жадно облизал мои губы в ответ, — сюда придут патрульные…
— Мне плевать…
— Детка, — он мягко, но настойчиво разорвал поцелуй и прислонился лбом к моему. — Нам правда пора, у нас еще будет время.
Он прав. У нас будет время. Много-много времени на сладкие поцелуи.
— Хорошо, — я мягко чмокнула его в уголок рта.
Мы разорвали объятия и пошли на выход. Он сжимал мою ладонь, а меня шатало во все стороны от избытка эмоций. Весь наш путь пролегал через чужие участки, чтобы не попасться патрульным, разъезжающим на машинах по улицам. Когда мы почти дошли до моего дома, я остановила Лиама и прошептала:
— Моя улица за поворотом, дальше я сама.
— Уверена?
— Да.
— Все ведь было хорошо?
— Все было прекрасно! — я проникновенно посмотрела на Лиама.
— Лучшие слова в моей жизни, — он впился в мои губы, сжимая волосы у меня на затылке, затем чмокнул в лоб и быстро скрылся в кустах ворчливой старушки миссис Роуч.
Это лучшая ночь в моей жизни…
Я мечтательно провожала взглядом спину Лиама и касалась губ кончиками пальцев, навсегда запоминая его вкус. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Последние шаги до дома я бежала, не в силах сдержать улыбку. Щеки пылали, а внутри разливалось теплое, тягучее счастье, заполнявшее меня до краев…
«Жизнь так прекрасна! — восторженно думала я, сворачивая на свою улицу. — Все будет хорошо, все будет восхитительно, ведь Лиам меня поцеловал!» Эта мысль звенела в голове, пока я не приблизилась к дому.
В темноте было что-то не так…
Тени в нашем дворе двигались — несколько фигур, их голоса звучали резко, пока они не скрылись за углом, обойдя дом. Входная дверь была приоткрыта, из нее лился мягкий желтый свет. Я хотела было залезть через окно в свою комнату, но жуткое, неприятно покалывающее предчувствие притянуло меня к крыльцу. Я толкнула дверь, и мир вокруг сжался в точку.
На полу нашей маленькой прихожей, прямо у порога, лежали чьи-то ноги — такие белые, почти мраморные, высовывающиеся из-под старого покрывала. Того самого, что Надин подарила мне на восьмой день рождения. Я до сих пор помнила, как она шила его, любовно соединяя лоскуты ткани, как вплетала в края тонкие кисточки. Это покрывало всегда лежало на кресле в моей комнате. Оно пахло домом, безопасностью… А теперь под ним скрывалось что-то, от чего мое сердце замерло.
Я не могла дышать.
Взгляд метнулся влево — в дверном проеме кухни застыли два безопасника. Неподвижные, как статуи, с пустыми глазами, они молча смотрели на меня, держа руки на дубинках, пристегнутых к поясу.
— Что происходит? — мой голос дрогнул, едва вырвавшись из горла.
Из-за угла кухни выскочила Надин. Ее лицо было красным и осунувшимся, кудри растрепались, а в глазах застыла такая боль, что я невольно отступила. Увидев меня, она схватилась за сердце.
— Ох, детка, мой львенок… — выдохнула она, и слезы хлынули из ее глаз неудержимым потоком.
Что-то внутри меня оборвалось.
Я задохнулась от боли.
— Где мама?! — хрипло воскликнула я.
Надин издала звук — не то вопль, не то вой загнанного зверя, и рухнула на колени. Ее руки дрожали, цепляясь за воздух.
— Надин! Где мама?! — я заорала так громко, что горло обожгло. Щеки уже были мокрыми, но я не замечала слез.
В груди зарождалась буря ужаса. Я посмотрела на покрывало.
Вдох. Недостаточный вдох. Я не могла вдохнуть.
Надин кричала в отчаянии.
Нет… Пожалуйста, Господь Бог… Нет… Пожалуйста… Я умоляю… Нет… Нет-нет-нет-нет-нетнетнетнетнет...
Безопасники даже не шелохнулись. Их тени на стене казались такими же холодными, как их лица, — они лишь переглядывались, будто мы были частью какой-то жестокой пьесы.
Я бросилась к Надин, рухнув перед ней на пол, вцепилась в ее цветочное кимоно, прижалась к ней так сильно, словно могла спрятаться в ее объятиях.
Кто-то оглушительно, визгливо закричал.
Это была я.
Я выла и орала, выла и орала.
Надин обхватила меня крепко-крепко. Ее руки дрожали. Наш общий плач слился в один надрывный, нечеловеческий крик.
Так закончился день, который еще несколько минут назад я считала самым счастливым.
Так началось мое шестнадцатилетие.
Глава 8