— Я не умру — звезды приглядывают за мной.
Перед взором появилась Надин. Ее теплые ореховые глаза… Горячо знакомый аромат дома вдруг проник в нос, и трепет воспоминаний охватил меня:
— Ба, поиграем в печку?
— Львенок, подожди пару минут.
Надин помешивала что-то на плите.
— Но мне очень надо, — скуксившись, мотнула я ножками под столом.
Оставив ложку в сковороде, Надин выключила плиту и села на соседний стул, протягивая руки. Я радостно перебралась к ней на колени, свернулась «пирожком» и оказалась в коконе теплых рук.
Эту игру Надин придумала в один из дней, когда что-то в очередной раз расстроило мою хрупкую детскую душу до самой ее глубины. Суть заключалась в том, что она притворялась «печкой», а я — ее «пирожком». Только пирожок знает, сколько ему нужно времени, чтобы испечься, поэтому я могла долго-долго сидеть на ее коленях, зажатая крепкими объятиями, пока не решу, что все печали мира исчезли и можно покинуть печку.
— Я так по тебе скучаю, — прошептала я, глядя в небо, и мокрые дорожки поползли по вискам. — Вот бы увидеть тебя еще разок… Но меня не пустят в Слоун…
Райс перехватил меня поудобнее. Во всем теле вспыхнула боль.
— Ай! Осторожней!
— Что-то не устраивает, могу бросить тебя под деревом.
— Не надо.
Вдруг стало холодно, тело задрожало, и веки стали опускаться от яркости небесного сияния.
— Не закрывай глаза, — раздался суровый приказ.
— Не могу.
— Постарайся.
Я разлепила ресницы.
— Я почти победила…
— Невозможно «почти» победить, — сухо заключил Райс, с мрачной сосредоточенностью глядя перед собой. — Либо ты побеждаешь, либо нет. Сегодня ты проиграла. Смирись.
— Из-за тебя. Ненавижу.
Он ничего не ответил и, крепко держа меня на руках, продолжил бесшумно ступать в темноте.
После затянувшегося молчания сквозь дурман лихорадки в голову пробилась внезапная мысль. Она, как птица, билась в клетке моего сознания, требуя выхода. Я схватила ее за крылья и посмотрела прямо в ее глаза. Слова легко сорвались с губ:
— Я убью тебя и Хельгу.
В плече отдалась легкая вибрация от его груди. Я сфокусировала взгляд на лице Райса: он ухмылялся, будто только что возродившийся демон из преисподней.
— Уже выбрала способ? — поинтересовался он.
— Пока нет.
— Расскажешь, как определишься?
— Только если не проболтаешься своей змее…
Снова вибрация.
Меня лихорадило все сильнее. Я закрыла глаза и приложила руку к жилету на широкой груди, представляя, какое у Райса сердце. Большое. Горячее. Темно-бордовое. Под ладонью стучал фантомный ритм.
Тук. Тук. Тук.
— Даже у хищников есть сердце… — обессиленным шепотом протянула я. — И его можно остановить.
Красочное видение увлекло меня в свои объятия.
Глава 40
Назвать пробуждением то состояние, в котором я пребывала, было бы неправильно. Я будто воскресла из мертвых, медленно разлепив налитые свинцом веки.
Перед глазами была темнота. Я все-таки не выжила? Ослепла?
Одно было известно точно: я лежала на чем-то твердом, не на руках Райса.
Воспоминания о Турнире возвращались вспышками, и каждый эпизод все глубже и глубже загонял кол мне в сердце. Я прижала руку к груди и крепко зажмурилась.
В сознании возник кадр, как я ухожу под ледяную толщу реки. Как Ртуть безжалостно толкает парня в ров. Как застыла в неподвижности грудная клетка убитого. Как Люминофор клацает зубами в дюйме от лица. Как гаснет финишная полоса.
Из меня вырвался прерывистый выдох, подозрительно напоминающий рыдание. Я быстро заморгала, убеждая свои глаза в том, что подступающие слезы мне не нужны, и села. Спину пронзила вспышка боли. Я стиснула зубы и опустила голые ступни на холодный кафель. Какое знакомое чувство.
Глаза привыкли к темноте, поэтому я легко добралась до выключателя на стене. Яркий свет осветил знакомую больничную палату: те же койка и стол — казалось, будто эти стены так и не были покинуты.
Я прошла в ванную и взглянула на себя, хотя лучше бы этого не делала. Фиолетовый лоб украшали желтые пятна. На шее серые следы от рук Райса. Горло жутко резало при каждом вздохе. Губы, нос, щеки — все разбитое и поцарапанное. Я потрогала языком внутреннюю сторону щеки и почувствовала два шва. Видимо, пора привыкнуть к такому состоянию и виду. В Армори по-другому не будет.
Я сходила в туалет и, оставив там свет включенным, прошлепала босыми ступнями до кровати. С кряхтением улеглась и уставилась в темный потолок.
Стало жарко. Наверное, снова поднялась температура. Я закрыла глаза и провалилась в бездонную яму сна.
Весь следующий день я спала, пробуждаясь только от приходов медсестер, которые постоянно что-то кололи мне в плечо, кормили таблетками, мазали раны на лице. Все мои силы ушли на единственный самостоятельный подъем до туалета. Теперь я не могла даже говорить.