Низкий долго молчал. Потом медленно опустил пистолет и сунул его за ремень. Нагнулся, ухватил стонущего товарища под мышки и поволок к выходу. Высокий висел на нём, держась за живот, и мычал что-то нечленораздельное, но, судя по интонации, угрожающее.
Дверь за ними хлопнула. По лестнице загрохотали неровные шаги.
Степан опустил ствол, повернулся к старичку, и лицо у него неожиданно смягчилось.
— Ты тут посиди, отец, — сказал он. — Отдышись. Потом мы тебя домой отвезём.
Пока старичок отдыхал на стуле в углу, держась за сердце и шёпотом повторяя «ремонт… вот ведь сделал ремонт…», я придвинул себе табуретку и сел напротив Наума Григорьевича. Тот уже вынырнул из-под стола, поправил очки и делал вид, что ничего особенного не произошло: просто зашли люди, ушли люди, обычный вечер.
— Ни фига себе вы тут дела стряпаете, Наум Григорьевич, — с укором сказал я. — Ветерана труда из собственной квартиры на «дачу на свежем воздухе» чуть не отправили. Совесть по ночам не мучает?
Наум Григорьевич посмотрел на меня поверх очков с искренним удивлением.
— А должна?
— Вообще-то да.
— Молодой человек, какая разница, кто этот договор заверит? Не я, так другой. В Туле нотариусов много, а дедушек с квартирами ещё больше. Эти ребята нашли бы, кому заплатить. Я, по крайней мере, беру недорого и делаю аккуратно.
От такой логики у меня даже на секунду перехватило дыхание.
— Наум Григорьевич, «не я, так другой» — это отличная философия. Для карманника. Для киллера тоже подходит: «Не я его, так другой». А нотариус для того и нужен, чтобы между дедом и такими вот ребятами стоял человек и говорил: «Нет, дедушка, вы эту филькину грамоту подписывать не будете, потому что вас обманывают». С такой жизненной позицией вам, Наум Григорьевич, в нотариусах делать нечего. Вам в гардеробе работать: номерок выдал — и не важно, чьё пальто.
Наум Григорьевич поджал губы, и сморщенное личико сделалось ещё сморщеннее.
— А тебе-то, молодой человек, какое дело до меня вообще? — огрызнулся он. — Ты кто такой, прокурор? Пришёл в мою контору, клиентов распугал, ещё и морали читаешь.
— Дело у меня к вам простое, — ответил я. — Автомобиль «Чайка». Зимой вы оформляли его продажу у моего гаража. Потом ваши знакомые её перепродали, и опять через вас. Мне нужны контакты покупателя. Больше ничего.
— Нет у меня никаких контактов.
— Да как «нет»? — не выдержал я. — Вы же каждое нотариальное действие в реестр вносите. Фамилия, адрес, паспорт. Откройте реестр и посмотрите.
— Не буду, — отрезал Наум Григорьевич и для убедительности сложил руки на животе. — Нотариальная тайна.
— Нотариальная тайна, — медленно повторил я. — Это вы её от деда хотели сохранить, когда дарственную подсовывали?
Наум Григорьевич молчал, глядя в сторону с видом оскорблённой добродетели.
Степан, всё это время подпиравший дверной косяк, отлепился от него и шагнул к столу.
— Олег, — сказал он скучным голосом, — чего мы с ним цацкаемся? Давай вызовем милицию. Дед вон сидит, свидетель живой. Бумажка на столе, с его подписью почти. Мы двое видели. Оформят Наума Григорьевича за деда и за его квартиру, как полагается. Журнал этот его… как там…
— Реестр, — подсказал я.
— Реестр, — кивнул Степан. — Его изымут как доказательство. А мы потом с операми договоримся и сами в нём нужную строчку найдём. Он нам и не нужен будет, — Степан кивнул на нотариуса. — Будет в СИЗО сидеть, нотариальную тайну беречь.
Степан, не говоря больше ни слова, выразительно скосил глаза на громоздкий дисковый телефон, стоявший на краю стола. И сделал к нему шаг.
Наум Григорьевич дернулся. Перспектива оказаться в СИЗО, да еще с изъятием его драгоценного реестра, явно перевесила остатки его гнилой профессиональной гордости.
— Ладно! — каркнул он, нервно поправляя сползающие очки. — Но только не думайте, что вы меня запугали! Я... я просто готов пойти вам навстречу. И помочь. За тысячу рублей.
— Всё, блин. Хватит, — рявкнул Степан, окончательно теряя терпение и угрожающе надвигаясь на нотариуса.
— Хорошо, — я выставил руку, останавливая прапорщика.
Залез во внутренний карман куртки, отсчитал тысячу рублей и положил купюры на исцарапанную столешницу, прямо перед сжавшимся Наумом Григорьевичем. Тот уставился на деньги.
— Вы можете ее забрать, — произнес я. — Но тогда я дедушку с собой возьму. И мы с ним вместе прокатимся до управления юстиции. Расскажем там, какие интересные дарственные вы тут на коленке стряпаете в присутствии братков.
— Нет! — голос Наума Григорьевича предательски дал петуха. — Так нельзя!
— Стариков из собственных квартир на улицу выкидывать нельзя! — припечатал Степан.
— А вот гнать вас в шею с должности — очень даже можно, — в тон Степану добавил я.
Наум Григорьевич судорожно сглотнул, отвел тоскливый взгляд от денег и потянулся к нижнему ящику тумбы.