Беседка стояла у самой воды, невысокая, на четырёх лакированных столбиках, с изогнутой черепичной крышей, под которой собиралась тень — густая, плотная, единственное спасение от душной жары. Перила шли по трём сторонам, оставляя четвёртую открытой к пруду, и с этой стороны помост нависал над водой так, что казалось, стоит протянуть руку — и коснёшься поверхности. Пруд был широкий, заросший по краям ирисами и покрытый круглыми листьями лотоса, а в глубине, под тенью ивы, что склонялась над водой длинными плакучими ветвями, конечно же плавали императорские карпы — огромные, ленивые, оранжевые и белые, они всплывали к поверхности, разевали рты, ловя мошек, и снова уходили вглубь, оставляя за собой медленные круги на неподвижной воде.
Он сидел на краю помоста, свесив одну ногу, вторую поджав под себя, и держал у губ свою неизменную бамбуковую флейту. Одет был Господин Зимняя Флейта в светлое летнее одеяние — бледно-серое, почти белое, без узоров и без лишних слоёв, просто лёгкая ткань, накинутая на плечи и подпоясанная шнуром, и рукава, закатанные до локтей. Волосы убраны просто: собраны на затылке и заколоты, несколько прядей выбились и прилипли к шее от влажности воздуха.
Глаза у него были прикрыты, а тонкие, белые пальцы лениво перебирали по поверхности бамбука, помогая мелодии истекать в окружающее пространство.
Наверное, это первый раз когда я его таким вижу, подумала я, обычно он всегда насмехается над окружающими, издевается над ними, испытывая видимое удовольствие и скаля зубы. Раньше я принимала это на свой счет и только потом поняла, что он со всеми такой… наверное это его способ защиты. В конце концов он из отвергнутых принцев, наследник крови, задвинутый в самый конец очереди, никому не нужный и обязанный проживать свою жизнь при дворе так же как и моя химэ – таким как он даже делом заниматься запрещено, он не может торговать, не может работать, потому что – кровь! Обреченный либо бездельничать, либо принимать синекуру официальных, ни к чему не обязывающих должностей… черт, да что со мной такое? С какого перепугу я ему симпатизировать должна? Очнись, Аяко, у тебя своих хлопот полон рот, а ты тут на красавчика залипаешь! Так бы и дала пинка… самой себе.
- Кхм. – кашляю я и мелодия прерывается. Глаза у Сякухати открываются и буквально через долю секунды я вижу знакомую издевательскую улыбку.
- Ну надо же. Кто пришел. Сама… Аяко. – улыбка становится шире, а я припоминаю что мы с ним теперь «без чинов» и это – часть платы за его помощь. Что же…
- Здравствуй, Нара. – киваю ему я, сразу попадая в нужную тональность. «Друзья», значит «друзья». Значит и вести себя надо соответственно. – Опять бездельничаешь? И за что только тебя при дворе кормят? Ты вполне мог бы заработать себе на миску риса играя на своей дудке у дороги в храм. Правда… не на самую большую миску, честно говоря.
- Ха. Кто бы говорил. – веселые огоньки, вспыхнувшие в его глазах, говорят, что я попала в точку, правильный тон, верные слова. – Тебе-то хорошо, Аяко, соблазнила Господина Такэду, выскочила замуж, а куда деваться бедным музыкантам? Уверен, что Господин Такэда на меня и не глянет…
- Я замолвлю за тебя словечко. – хмыкаю я, заходя в беседку. – Как живешь, Нара? Я уж начала беспокоиться что от твоей улыбки у тебя лицо треснет.
- Я смазываю щеки маслом. – успокаивает меня он. – Чтобы не треснули. Впрочем, не думаю что сохранность моего лица могла привести ко мне столь знатную даму прямо с утра. Обычно дамы посещают меня вечером, так что ты могла бы подождать своей очереди, Аяко. И кроме того – ты же замужем! Я не сплю с замужними женщинами, спроси любого…
- Даже спрашивать не надо, все помнят про Госпожу Сайто.
- Я не сплю со страшными замужними женщинами, спроси любого.
- Серьезно? Ты настолько уверен, что ты бессмертный, Нара? Всякое может случиться с одиноким принцем в этой заброшенной беседке… я слышала, что карпы вполне себе едят и мясо. Надо только нарезать его мелкими кусочками…. – прищуриваюсь я, положив ладонь на рукоять меча. Он улыбается и поднимает руки, сдаваясь.
- Не надо резать меня, Смертоносная Вдова. Ни на мелкие, ни на крупные кусочки. Предпочитаю быть одним целым куском. И… раз уж с приветствиями мы покончили – что же на самом деле привело тебя ко мне? Учти у меня мало времени и куча дел, я очень занятой человек.
- Да я уж вижу. – я делаю шаг вперед, достаю письмо из своего рукава и протягиваю ему. Глаза у него на мгновение расширяются, едва только он бросает взгляд на сложенную бумагу.
- Хризантема. – говорит он и осторожно принимает письмо из моих рук. – Шестнадцать лепестков правящего дома… ты начала играть в опасные игры, Аяко. Впрочем… скажем так ты и не переставала. – он подносит письмо к лицу и осторожно вдыхает воздух. Разворачивает его. Закрывает глаза и принюхивается.
- Агаровое дерево, сандал, гвоздика, мускус. Дорогая смесь. Впрочем, как и ожидалось от того кто послал это письмо. – медленно говорит он. – мускус… мускус остается на пальцах на весь день, Аяко. Та, кому предназначено это письмо будет вдыхать его аромат все это время. Это не случайно.
- … - я молчу, стараясь не дышать и не отвлекать Сякухати, чтобы тот не выпал из своего аналитического режима в обычный издевательский.
- Хм… Агаровое дерево — это власть. Сандал — это вежливость, изысканность. Гвоздика — это острота, жало. А мускус — это память. Он говорит ей: я хочу, чтобы ты помнила обо мне каждый раз, когда поднесёшь руку к лицу. – Сякухати открывает глаза, смотрит на бумагу.