- Оденемся и позавтракаем, а потом я распоряжусь чтобы вам сразу бумагу и принадлежности подали, все как вы любите – и тушецницу с драконом. – утешаю ее я. На самом деле химэ стихов не пишет, она обожает рисовать на хорошей рисовой бумаге, усядется и рисует и надо сказать, что получается у нее мастерски – одним движением кисти может так передать вид и характер что диву даешься. Птички, рыбки, кошечки и прочая милота выходит у нее из-под кисти достаточно регулярно, и я даже подумываю некоторые из ее рисунков по дому развесить, потому что и правда здорово получилось. Сама она рисовать немного стесняется и оправдывает свое занятие тем, что садится «стихи написать».
Наступает черед шелковых одеяний, завязывания пояса и вот наконец моя химэ готова к новому дню, и мы с ней выходим из ее спальни, идем крытыми галереями во внутренний дворик, где для нас уже накрыт завтрак. Сора и Идзуми суетятся с подносами и чайничками, новенькой нигде не видно. Посуда была лаковая, чёрная с красной подкладкой, и фарфоровая — тонкий, серовато-белый, с холодным блеском, и столики стояли отдельные, на низких ножках, из некрашеного кедра, тёплого медового оттенка, и химэ, опустившись на подушку, первым делом провела по столешнице ладонью — она всегда так делала, будто здоровалась с ним, — а Идзуми уже подхватила чайник, тяжёлый, глиняный, тёмно-коричневый, с облупившейся кое-где глазурью, и налила в тонкие чашки, которые были чуть больше напёрстка, так что чай в них и остыть не успевал; чай она насыпала из деревянного ящичка, где он лежал спрессованным, и в чашке расплывался тёмно-зелёный, почти чёрный в глубине порошок.
Рядом уже дымилась большая лакированная чаша с рисом — клейким, влажно блестящим, — и на отдельном плоском блюде лежали лепёшки сушёного риса, серовато-белые, в мелких трещинках, и химэ потянулась было к ним, но Сора пододвинула ей плошку с репой; репа была желтоватая, полупрозрачная от рассола, огурцы — тёмно-зелёные и сморщенные, а умэбоси — лилово-красные, мягкие, с оттянутой морщинистой кожицей, и блюдце с ними я отставила подальше, потому что знала, чем это кончится. Химэ была неравнодушна к маринованным сливам и вполне могла наесться только ими.
Водоросли лежали в маленькой плошке, свёрнутые в тёмно-оливковые лоснящиеся жгутики. На бамбуковом листе ждала рыба — нарезанная тонкими косыми ломтиками, серебристо-белая с розоватой каймой, присыпанная крупной солью и оттого блестящая, — и химэ взяла палочки и стала разделять кусочки, а рядом стояли две плошки: тёмная соевая закваска и прозрачно-коричневый уксус, а на плоском камне — раковины, серые и бежевые, влажные изнутри. Морская капуста лежала толстыми мясистыми пластами, тёмно-зелёная с бурым отливом, нарезанная длинными полосами.
Отдельно, на высокой лакированной подставке, высились сладости: в маленькой чашке — густое липкое варево из сладкого корня, тёмное и тягучее, к которому химэ тянулась ложкой и которое я ей не давала до конца завтрака; в крошечной плошке — мёд, янтарный, с деревянной ложечкой, и химэ облизывала ложечку и делала вид, что ничего не было; тёмно-оранжевые сморщенные ломтики вяленой хурмы с белым налётом; матово-белые, чуть сероватые колобки моти и данго, одни обвалянные в муке, другие гладкие, и химэ выбрала гладкий и держала его в кулаке, как камешек. В плетёной корзиночке лежало печенье — тонкие хрупкие пластинки, светло-жёлтые, с оттиснутым узором, лоснящиеся от масла, и химэ съела одну и потянулась за второй, и я сделала вид, что не заметила. А на блюде со льдом лежали персик, разрезанный пополам, с влажной бархатистой кожицей и тёмно-красной мякотью, дыня, нарезанная длинными ломтиками, бледно-зелёная снаружи и кремово-жёлтая внутри.
Лед тут ценный ресурс и если бы не награда химэ от Императора лично, если бы не моя премия … в общем если бы не было у нас денег, то хрена лысого у нас на столе лед посреди жаркого лета был бы. Но денег у нас пока более чем достаточно для двух девушек, живущих относительно скромной жизнью, самыми большими тратами я считаю покупки «огненного зелья» у мастеров фейерверков да мои Изделия что я заказываю частично у мастера-кузнеца, а частично – в ювелирной мастерской. Вот там денежки утекают прямо-таки рекой, мастера за незнакомое дело берутся с раскачкой, каждый раз носами крутят, приходится их мотивировать, а у меня из мотивации только деньги. Единственное что утешает, так это то, что деньги эти у нас не серебром, а казначейскими бонами, что с такой охотой выдают при дворе. Оно, конечно удобнее чем мешок серебра с собой таскать, но вот если убегать из столицы придется – где потом эту бумагу обналичить, скажем даже просто в рис превратить? Начать с того, что они именные и сразу будет ясно кто их продал, какой смысл тогда прятаться… и закончить тем, что и курс там будет ого какой низкий… это если еще купит кто.