Короткая летняя ночь —
не успела роса
на рукаве обсохнуть.
Вновь раздели изголовье —
рассвет подождёт за завесой.
– он чешет подбородок и поднимает на меня взгляд.
- Ну? Не тяни. – говорю ему я. – Давай, выкладывай.
- Выкладывать? Хорошо. «Роса на рукаве», красивый образ. Роса, утро, свежесть. Но "роса на рукаве" в любовной поэзии — это про слёзы, Аяко. Чьи-то слезы, которые кто-то проливал… и ему это понравилось. – Сякухати не говорит кому именно, но мы с ним оба понимаем о ком речь.
- «Вновь раздели изголовье»… а вот тут не просьба. Это скорее требование. Приказ. И «Рассвет подождёт за завесой». – он складывает письмо обратно и протягивает его мне. – Что же, наверное, можно поздравить твою госпожу Аяко. Это письмо говорит о том, что пославшему его – понравилась та самая ночь и он убедительно просит ее повторить. – слова «убедительно просит» Сякухати подчеркнул интонацией так, что стало окончательно ясно – речь идет не о просьбе. Даже очень убедительной.
- Да твою же за ногу… - вздыхаю я. – И чего он к моей химэ прицепился?
- Кто знает? – пожимает плечами Сякухати. – В детстве он всегда был редкостной рохлей, мне кажется именно поэтому Старик Ширакава его и выбрал… впрочем не мое это конечно дело, но… знаешь басню о зайце и лягушках?
- Нет? Или да. Какую именно?
- Такую где жил один заяц и все его гоняли и шпыняли и был он самым слабым и бесхребетным зверем во всем лесу. И так его это достало, что он решил утопиться… вот пришел он к пруду, а лягушки его увидели, испугались и бросились в воду и давай отплывать. Заяц задумался и решил, что раз уж кто-то его боится – значит все не так уж и плохо. И продолжил жить. – Сякухати снова подносит флейту ко рту. – Некоторым надо почувствовать чужой страх, Аяко. Особенно если ты заяц.
- Кажется эти животные не такие уж и долгоживущие… - бормочу я себе под нос. Сякухати замирает, не донеся флейту до своих губ. Улыбается снова.
- Я же говорил тебе, Аяко, никогда не говори такого вслух.