Мы, к примеру, так ни разу не заговорили о моём оружии и где оно сейчас находится. И ещё у нас где-то в подсознании осталось напряжение от нашего первого разговора и от тех вещей, что мы отказались обсудить тогда. Мы оба осознавали это, и между нами возникло любопытное сходство – мы жили с чем-то, что скрывали друг от друга, тогда как с остальным секретов не было. Даже планируя его смерть, я чувствовал, что между мной и Венделлом Морганом Карлсоном возникла эмпатия. Это жутко выводило меня из себя. Если Карлсон был тем, о ком я столько слышал, то его молчание лишь подтверждало его виновность, и потому его смерть является необходимой и справедливой – такие долги, как учил меня мой отец, должны быть оплачены. Я ничто здесь изменить не мог, но мог полюбить этого рассеянного пожилого человека.
По поводу имевшейся напряжённости. Мы вели разговоры только на нейтральные темы: где он достаёт бензин для питания генератора, обеспечивающего электричеством розетки на первом этаже (мы не обсуждали то, что я разрушил его старый резервуар в 200 галлонов), как далеко ему приходится ходить, чтобы найти зёрна и бобы на муку, что он делает для выращивания растений в гидропонной лаборатории университета, как он разбирается с канализацией, высока ли вероятность и в следующем году вырастить помидоры на этой убогой песчаной почве Центрального Парка и почему он, болван, не использует спирт, хранящийся в университетской лаборатории по органической химии. Ни разу мы не заговорили, почему он, невзирая на эти трудности, остался жить в Нью-Йорке, и зачем я его здесь разыскивал. Он… развлекал своего пациента лёгкой беседой, и тот позволял ему это делать.
Я уже был готов дать вспыхнуть своей ненависти, но тот образ Карлсона, что сложился у меня, не получалось сопоставить с этим пышноволосым старым и милым учёным. Ненависть кипела в моём черепе и превратила выздоровление в бесцельное и сумбурное времяпрепровождение. Стало намного хуже, когда Карлсон, заявив мне, что мало какие вещества на земле вызывают такое привыкание, как демерол, на второй неделе моего лечения перестал мне его давать. Более слабые обезболивающие, наподобие талвина и аспирина, почти не действовали. Я мог бы послать Карлсона за остатками травки, что лежали в моём рюкзаке, спрятанном под внедорожником на 114-й улице, но он наверняка нашёл бы в нём и карту Нью-Йорка с нужными отметками, что дал мне Коллачи, и знаменитое объявление про Карлсона, что распечатал мой отец на мимеографе. Да и рёбра мои ещё сильно болели, чтобы курить травку.
Однажды ночью я проснулся весь в поту, комната была словно изогнута, и пламя свечей отбрасывало в темноту кривые языки. Оказалось, что я наполовину выпал из кровати, моя правая рука не давала упасть полностью на пол, но самостоятельно залезть обратно на кровать без посторонней помощи я не мог– у меня была только одна рука. Рёбра начали сильно ныть, пока я размышлял, что делать, и я закричал от боли.
Из холла доносился довольно громкий храп, быстро превратившийся в бормотания «Что за… Что такое?», а потом послышалась серия «ахов», когда Карлсон поспешно вскочил с кровати и бросился ко мне на помощь. Раздался сильный шум, потом ещё более сильный и, наконец, оглушительный грохот, прокатившийся многократным эхом. Появился пошатывающийся Карлсон, пожилой человек с круглым животиком, в жёлтой пижаме, с полуприкрытыми сонными глазками, с одной ногой, застрявшей в оцинкованном мусорном ведре, который благородно спешил мне на помощь. Он зацепился своим плечом за дверной косяк, потерял равновесие и упал. Ударившись о пол, он мгновенно проснулся, его глаза широко раскрылись, и он увидел меня, с ошеломлением пялившего на него буквально с расстояния в несколько дюймов. Тут же мы оба осознали абсурдность наших совместных поз и громко расхохотались. Через секунду смех умолк, и своими сильными, но нежными руками он помог мне вернуться на кровать, а я старался громко не стонать.
Чёрт, он мне очень нравится.
Однажды днём, когда его не было, я слез с кровати и с радостью обнаружил, что могу двигаться. Я медленно поковылял, словно очень старый человек, хрупкий как стекло, по направлению к окну, выходившему на площадку перед входом в корпус Бутлера и внутренний двор четырёхугольной формы, окружённый живой изгородью. Был прохладный и преимущественно ясный день. Скудная окраска кустов и деревьев показалась мне сегодня яркой. На фоне надоевшей тесноты моей больничной палаты приходящий в упадок двор кампуса, казалось, отличался величественной глубиной и находился далековато от меня. Он выглядел довольно впечатляюще. Я приблизился к окну, чтобы лучше его рассмотреть.
Карлсон стоял спиной ко мне у входных дверей и смотрел на небо над двором. На его голове был тот самый любопытный шлем, что я увидел в перекрестии моего прицела в тот памятный день. Перед ним находилось странное устройство, от какого шли провода к его шлему и к его рукам. Я с удивлением подумал, что же это такое. И тут я увидел кое-что, заставившее меня замереть, забыть боль и головокружение и уставиться в окно со всем вниманием.