– Зачем я вывел вирус гиперосмии, вирус усиленного обоняния? – его обветренное лицо стало ещё более печальным, и он стал подёргивать себя за бороду. – Потому что был полным кретином. Потому что эта задача считалась крутой проблемой биохимии. Потому что никому ещё не удавалось её решить. И потому что я сам не был уверен, что смогу её решить. Я даже и подозревать не мог, что этот вирус используют так, как использовали.
– Его освобождение на волю было спонтанным решением, не так ли? – прорычал я, положив палец на спусковой крючок.
– Думаю, да, – проговорил он спокойно. – Но только Джейкоб мог бы точно ответить на это.
– Кто?
– Джейкоб Стоун, – ответил он, удивлённый моей яростью. – Мой помощник. Я думал, что вы говорили…
– Вы прекрасно знаете, кто я такой, – отрезал я.
Он заморгал, внезапно поражённый догадкой.
– Ох, конечно, – забормотал он. – Конечно. Вы молодой Ишам. Мне следовало узнать вас. Я обонял вашу ненависть, конечно, но я никогда…
– Вы что делали?
– Обонял запах ненависти, исходящую от вас, – проговорил он озадаченно. – А что тут такого – от вас последнее время шёл очень сильный её запах.
Как мог он обонять?… нет, невозможно, не думать об этом.
– И теперь, предполагаю, вы хотели бы освободиться от переполняющих вас мести и ненависти, вызванными смертью вашего отца. И неважно, что именно он всё это и сделал – главное здесь, что я открыл перед ним такую возможность. Что ж, вперёд, нажимайте на спусковой крючок. – И он закрыл свои глаза.
– Мой отец не умер, – проговорил я, охваченный замешательством.
Карлсон мгновенно открыл глаза:
– Не умер? А я думал он погиб, когда выпустил Вирус.
В моих ушах страшно загудело, ружьё невозможно было держать. Я хотел закричать, хотел обозвать профессора лжецом, но я знал, что лохматый профессор не умеет играть, и я просто мгновенно вскочил, бросившись вон из комнаты, промчался мимо кованых дверей вестибюля, миновал огромный пустой холл и шагнул в темноту навстречу воющему ветру и бешено мельтешащему у меня над головой калейдоскопу звёзд. Все мои жилки дрожали. Я шёл немыслимое время, судорожно сжимая своё идиотское ружьё, совершенно не заботясь о нападении Мускусных или голодного добермана, преследуемый тысячей воющих демонов. Смутно я слышал, как звал меня Карлсон, но я без колебаний ушёл от него в поисках забвения.
Город впервые за два десятилетия обнаружил естественную добычу и поспешил меня проглотить.
Через день ко мне пришла следующая осознанная мысль. Я вдруг понял, что целый час пялюсь на свои носки, пытаясь понять какого они цвета. Второй моей связной мыслью было то, что болит моя задница.
Я осмотрелся вокруг. За разбитыми смотровыми окнами передо мной лежал из стали и камня труп Нью-Йорка, напоминавший невероятную трёхмерную пилу. Я находился на самом верху Эмпайр Стейт Билдинг.
Я совершенно не помнил ни то, как долго поднимался на эту смотровую площадку, ни то, как вообще добирался до этого здания от Колумбийского Университета на юг Манхэттена, и лишь прикинув, насколько я должен был устать, я ощутил, что действительно сильно устал. Мои рёбра словно обработали наждаком, а пронизывающий башню ветер был очень-очень холодным.
Я находился так высоко над землёй, как никогда в своей жизни ещё до этого не был. Я стоял лицом на юг прямо на пустые башни Всемирного Торгового Центра, на Атлантический океан, куда город сбрасывал каждый день пятьсот кубических футов человеческого дерьма. Но я не видел ни города, ни океана. Вместо этого я видел разочарованного честолюбивого чернокожего человека, одержимого идеей простого и быстрого спасения мира, который надеялся обвести вокруг пальца гения, чьих высот ему никогда не достичь. Я видел человека, потрясённого последствиями своего безрассудства, который выдумывает сказки, чтобы переложить вину с себя на других, и твердит их до тех пор, пока все не начинают ему верить, а, может, верит и он сам. И, наконец, я видел подлинное лицо того, кого считали злодеем данной истории: измученного старика, терзаемого чувством вины, изгнанного за тяжкий грех, заключавшийся в одной лишь доверчивости, нашедшего друзей исключительно среди злейших врагов своего народа и спасшего умиравшего собственного убийцу. И тут я как бы со стороны посмотрел на этого убийцу – обученного и натренированного заметать следы чернокожего человека, пытающегося светлой штукатуркой замазать неприглядную правду.
Мой отец отяготил меня всей ненавистью и злобой, что он испытывал к этому человеку, выбрав его в качестве козла отпущения, а меня – пушечным снарядом, которым собирался его поразить.
Но я срикошетил.
До меня донёсся какой-то шум внизу, на нижних этажах. Я ждал без всякого любопытства, даже не озаботившись взять в руки ружьё, лежавшее на коленях. Шум приобрёл признаки звука шагов внизу. Это было медленное шарканье ног по железным ступеням. Достигнув высшей площадки, шаги смолкли. До меня доносилось хриплое, свистящее дыхание, стремившееся стать более ровным. Я не обернулся.
– Адский вид, – проговорил я, прищурившись.
– Вид из ада, – прохрипел Карлсон позади меня.