Паренек опустил глаза, уши заалели. Пожалев его, не стала рассказывать о «недостаче»:

   - Так считай, что скидка! У тебя ж заказ большой был, вот к нему и приятность!

   - Ну, тогда бери приятности и к делу определяй. И чтобы тихо и спокойно все было, ясно?

   - Конечно! – я закивала, но стоило ввести девочку на крыльцо, как собаки подняли вой.

   Тихо не получилось.

   Малышка вырвалась, отбежала к ним, что-то объяснила своим четверолапым друзьям и, вернувшись ко мне, доложила:

   - Теперь будет тихо.

   И правда, псы улеглись за воротами, молча.

   - Как ты смогла их уговорить? – полюбопытствовала я, когда мы с ней вошли в избу.

   - Просто сказала правду, - девочка развела руками. – Они же все понимают. И я их понимаю. Это несложно. 

   - Ну, пусть будет так, - я указала на ведра, - Прошка, тащи воду. Устроим помывочный день. Тебя тоже надо вымыть, а то на чертенка похож, что только из угольной кучи вылез! Все, бегом!

Глава 21 Водный день

   Вода была черной. Даже Мурлыка удивленно мяукнула, заглянув в корыто. Пришлось повторить. Еще четыре раза. Потом было вычесывание колтунов и живности – тут помогли настойки Петрины. В общем и целом, упарилась я так, будто весь дворец отмыла с полов до маковок. Зато на выходе получилась прелестнейшая девчушка – глаза озерные, волосы золотой шелк, ладное тельце, только все в ссадинах и худенькое. 

   Я закутала ее в простынку и перенесла на лавку, руками чувствуя все косточки до единой. Откормить надо, непременно! А то это не ребенок, а скелетик, обтянутый кожей. 

   Надев на нее платье, которое где-то нашла знахарка, затянула потуже поясок небольшого фартучка. В этот наряд можно двух таких куколок «упаковать», да еще и местечко для кошки останется.

   - Ну, теперь твоя очередь, - поманила Прошку, что отдыхал после того, как натаскал воды, на лавочке у дома.

   - Я мужчина, сам помоюсь! – заявил он, покраснев.

   - Давай, мужчина, только быстро, - велела ему. – А то уж обедать пора.

   - Обед – это хорошо! – заявил он и потрусил в дом.

   Мы с девочкой вышли на улицу.

   - Как тебя зовут? – спросила малышку, начав осторожно разбирать влажные пряди. 

   - Не знаю, - пожала худенькими плечиками. – Кормилица звала нахлебницей и тупицей. 

   Чтоб ей в аду крутиться! Мои руки задрожали.

   - А как нормальное имя, не знаю. Не было никогда.

   - Тогда ты уникальная счастливица! – я принялась расчесывать гребнем золотые волосы.

   - Как это? – она глянула на меня, обернувшись.

   - Можешь сама себе имя выбрать. Представляешь? Никому такого права не давали, даже королю! А тебе можно. Какое хочешь?

   - Натали хочу! – вдруг выпалила малышка, развернувшись ко мне, и почти взмолилась, - можно?

   - Конечно, почему нет, ты сама выбираешь. Уверена?

   - Ага! – закивала дробно.

   - Значит, теперь ты – Натали, - я улыбнулась. – Можно звать Натой?

   - Можно, - щедро разрешила девочка.

   - Ну и отлично! 

   Вечер наступил как-то быстро. К моему удивлению, Петрина сама отпустила меня развеяться. Даже настояла на этом. Решив пользоваться, пока она добрая и не придумала еще какого-нибудь важного дела в стиле прополки часа на три, я выскользнула за калитку.

   Густой, сладко-янтарный вечерний воздух тек по улице, словно кто-то залил все поселение искрящейся на уходящем солнце патокой. Где, интересно, Сидор? Стрельнула глазками, шагая мимо его дома. Губы предательски запылали, вспомнив ночной поцелуй. 

   То парень ходил за мной хвостом, то так не видать целый день кряду. Вот все мужики такие! Или это просто он решил не показываться, чтобы я теперь сама за ним бегать начала? Ха, еще чего! Не будет такого, пусть и не надеется!

   - …да, очень надо.

   Вдруг услышала его голос.

   Ага, на ловца и зверь бежит!

   Выглянула из-за угла.

   Поправочка: не бежит, а стоит рядом с какой-то фигуристой фифой и вовсю ей глазки строит да улыбается. И шепчет еще что-то на ушко.

   - Ладно, уговорил! – она вдруг расхохоталась. – Ты кого угодно уломаешь, Сидор! – кокетливо глазками в него зырк-зырк. – Приходи тогда завтра на танцы, пообщаемся.

   - Приду, конечно, - он еще шире улыбнулся.

   И как только лицо не треснуло!

   Мне тоже захотелось треснуть – по любому месту этого любвеобильного организма. Прижалась спиной к березке, чтобы меня не заметили, смахнула со щек злые горячие слезинки. Сама виновата. Уши развесила, любовь себе придумала. А у него таких «любовей» половина поселения. Тьфу, гад!

   Сжала кулачки, поморгала, чтобы глаза остыли, сделала глубокий вдох. Устрою я теперь тебе веселую жизнь, сынок старосты, вот увидишь! Узнаешь, почем фунт лиха! Оточу на тебе свои коготки до остроты сабель, нахал!