Более непохожих людей трудно было представить. Аналитический склад ума и спокойствие Гурни постоянно вызывали у Хардвика громогласный скепсис, грубости и желание идти на конфликт — качества, из-за которых тот лишился работы следователя полиции штата. Любую версию, казавшуюся ему чересчур заумной, он с ходу объявлял чушью. Но дураком Хардвик не был. За нескончаемыми оскорблениями и непристойными тирадами Гурни научился различать цепкий, безжалостно точный ум. Нельзя было не восхищаться и бесстрашием, которое читалось в его глазах ездовой аляскинской собаки. Во время недавнего расследования дела Гадюки это бесстрашие привело к кровавой перестрелке: двое вооружённых до зубов бандитов погибли, а Хардвик впал в кому. Женщина, с которой он жил, сотрудница полиции штата Эсти Морено, винила Гурни в том, что тот втянул Джека в ситуацию, едва не стоившую ему жизни. И твёрдо решила больше не подпускать Гурни к ним обоим. Она даже сменила их телефонные номера и перекрыла ему все возможные пути связи через социальные сети.

Гурни растерял и былое расположение правоохранительного сообщества. После яростных столкновений с местной полицией, полицией штата и окружным прокурором он превратился в беглеца. Но ещё сильнее его тревожило осознание того, что некоторые решения во время охоты на Гадюку он принимал по причинам куда менее благородным, чем стремление к справедливости.

А ведь была ещё самая тяжёлая потеря.

Он ушёл от Мадлен, обвинив её в том, что она недооценивает значение его профессии — и для общества, и для него самого, — а вдобавок исподволь пытается сделать из него другого человека. Однако за месяцы, прошедшие после его ухода в гневе, в стене самодовольной уверенности в собственной правоте стали появляться трещины. Порой он вдруг ясно видел, чего лишился. Воспоминание о её глазах или улыбке внезапно заставало его врасплох, принося с собой растерянность и сожаление.

Вот что осталось после его пирровой победы над Гадюкой. И именно от этих мыслей он старался отвлечься, постоянно находя себе какое-нибудь занятие.

В то апрельское утро он решил наколоть на неделю вперёд дров из твёрдых пород дерева — для огромного камина в доме.

Весенним утром в Адирондакских горах могло быть так же холодно, как в разгар зимы южнее по штату. Поверх фланелевой рубашки он надел толстый свитер, натянул на уши шерстяную шапку, сунул руки в кожаные перчатки на флисовой подкладке и вышел к поленнице на краю поляны. В сарае для инструментов стоял бензиновый дровокол, но Гурни предпочитал топор: физическое усилие доставляло удовольствие, а работа требовала простой, полной сосредоточенности. Правда, такой способ отвлечься срабатывал не всегда. Иногда мучительные споры с самим собой о причинах разрыва с Мадлен снова захватывали всё его внимание.

Оправдывая себя, он рассуждал так: Мадлен всегда хотела, чтобы он был кем угодно, только не детективом; она так и не приняла того, что работа составляла самую суть его личности, и этот губительный изъян их отношений в конце концов разрушил то, что ещё их связывало. Обвиняя себя, он приходил к другому выводу: он настолько одержим раскрытием убийств, что перестал замечать свои обязанности перед живыми. Поймав себя на том, что мысли снова завели его в этот мрачный тупик, Гурни заставил себя сосредоточиться на верхнем торце полена перед ним.

Расколов несколько десятков поленьев, он услышал, как с окружной дороги по длинной подъездной аллее, затенённой тсугами, поднимается машина.

На поляну выехал старый «Шевроле-Блейзер». Ржавчина, годы и брызги грязи придали его красной краске буроватый оттенок засохшей коросты. Машина остановилась перед домом. Из неё вышел худощавый молодой человек и заморгал на ярком утреннем солнце. Модно подстриженные светлые волосы, отглаженные джинсы и безупречно чистая синяя пуховая куртка так контрастировали с потрёпанным внедорожником, что тот казался средством маскировки.

Молодой человек решительно направился к Гурни, глаза его блестели. Он крепко сжимал большой жёлто-коричневый конверт — судя по всему, весьма важный для него. Всем своим видом незнакомец напоминал человека, явившегося с особой миссией.

— Мистер Гурни?

— Да?

— Не уделите мне несколько минут? — Его немигающие глаза были того же бледно-голубого цвета, что и куртка.

— Для чего?

— Простите, — сказал молодой человек. — Вижу, вы заняты. Я не вправе вот так вторгаться и просить у вас совета. Но не знаю, что ещё делать. — Голос у него звучал отчётливо, но напряжённо, а слова он выговаривал с непривычной тщательностью.

— Совета насчёт чего?

— Насколько серьёзно мне следует воспринимать угрозы, которые я получаю. Вот, позвольте показать. — Он подошёл ближе и принялся открывать конверт. Одежда на нём была без единого пятнышка. От него пахло мылом.

Гурни поднял руку. — Подождите. Кто вы такой? И почему принесли это ко мне?

— Полиция отмахнулась. Восприняла всё как шутку.

— Я вас не понимаю.

— Извините. Меня зовут Стюарт Уилмот. Надо было с этого начать.

— Мы знакомы?

— Я написал ту авторскую колонку. — Он помолчал, но, не дождавшись никакой реакции, продолжил: — Статью, из-за которой я оказался втянут в борьбу за пост главы Гладстона. — Он снова выжидающе замолчал. — Вы вообще что-нибудь об этом знаете?

— Ничего.

— Вы не читаете «Трай-Каунти стар»? Не слушаете местное радио?

— Нет.

— Боже мой, да вы тут совсем от мира отрезаны.

— Я к этому и стремился.