- Жди меня здесь, - сказала я Гатто, словно рыба могла уйти без меня.

- Эх, молодежь!.. - донеслось до меня очень грустное, наполненное горечью, восклицание.

С вершины открывался хороший обзор, но главное – я увидела знакомые стены монастыря Святого Вершителя, а торговый тракт, проходящий мимо обители, был совсем недалеко.

- Спасибо за подсказку, - поблагодарила я рыбку, подхватывая аквариум.

Гатто ничего не ответил, но мне показалось, что он остался доволен.

Примерно через час я подходила к знакомым стенам, за которыми прошло мое детство. Возможно, оно могло бы быть счастливее, но я вспоминала каждый день, проведенный здесь, с теплотой.

- Обитель закрыта для посещений. Завтра приходи, милая… завтра… - крикнула сверху одна из монахинь, когда я постучала в огромные ворота, но увидев меня, улыбнулась и помахала рукой. – Санни, деточка! Каждый день о тебе вспоминаем в молитвах, курочка наша яркая.

В воротах открылась калитка, и я вошла на монастырский двор, сразу ощутив себя защищенной. Даже воздух обители был каким-то особенным, вкусным. Я набирала его полную грудь и никак не могла надышаться.

Здесь все было знакомо. Каждый уголок, каждая башенка. Неподалеку виднелись белые арки лекарни, куда со всей окрестности свозили самых хворых и раненых.

Вряд ли монахинь-целительниц можно назвать сильными магами, но кроме зелий, отваров и ритуалов, у них для каждого болезного находилось доброе слово и молитва во здравие. Кроме того, все послушницы работали сестрами милосердия, с малых лет приучаясь уходу за пациентами.

В стенах монастыря не признают родства, ибо все мы здесь одна семья Святого Вершителя, поэтому мало кто знал, что мать-настоятельница доводится мне родной теткой по матери. Росла я как все сиротки, принятые сюда для обучения.

В лекарню я впервые попала в семь лет. Меня так увлекало все, что происходило здесь, несмотря на стоны и даже смертельные случаи. Мне нравилось ухаживать за больными, выполнять указания целителей, а главное – наблюдать, как недавно лежачий постепенно встает, начинает улыбаться и возвращается к жизни. В такие минуты я чувствовала себя причастной к его исцелению и радовалась, а уж в душе разливались свет и теплота такой силы, что хотелось обнять весь мир и поделиться всем добрым и хорошим, что было во мне.

Уже тогда я знала, что посвящу свою жизнь целительству, а когда в четырнадцать лет у меня открылся дар, поняла – мне богами уготовлено пройти дорогой отца.

Сначала училась у монахинь.

- Санни, держи руки! Направляй поток глубже! А теперь извлекай… извлекай кисту, пока мальчик не истек кровью, а уж я позабочусь, чтобы этого не случилось… - ворчала на меня старая Фани.

Она была самым сильным целителем обители, и ей доставались самые сложные, часто неизлечимые случаи. Я же до самой академии была ее неизменным ассистентом, и когда отправилась учиться, знала и умела уже многое.

- У себя ли мать-настоятельница, сестра? – спросила я у привратницы.

- Отобедав, к себе поднялась, курочка моя, - ответила добрая женщина.

Очень хотелось зайти и поздороваться со старушкой Фани, но я прошла мимо и поднялась по крутой лестнице в башню, где находились теткины комнаты.

- Дитя мое! – ахнула Дана Эсби, увидев меня на своем пороге.

Глава 3-2

Сколько себя помнила, она не менялась. Строгое одеяние, белоснежный накрахмаленный чепец, скрывающий такие же рыжие, как у меня, локоны, собранные в тугой узел, и такой же безупречный воротничок. Из украшений разве что четки, выполненные искусным мастером из драгоценных желтых кристаллов Орефы.

- Я полагала, что ты гостишь у отца… - растерялась она.

- Кое-что произошло, - тихо ответила я.

- Проходи, располагайся, а я попрошу подать нам чай, и ты мне все подробно расскажешь.

За что я просто обожала тетушку Дану, так это за то, что у нее слова никогда не расходились с делом, при этом говорила она мало, а делала много.

Не прошло и пяти минут, как она вернулась в комнату с подносом. Я лишь успела скинуть плащ, снять шляпку и расправить складки на платье.

Ароматный напиток тотчас был разлит по чашкам. И, удобно устроившись напротив, аббатиса сказала:

- Я слушаю тебя, дитя мое.

Время от времени отпивая горячий чай, я рассказывала о выпуске, герцоге, аресте отца. О том, как я встревожена отсутствием Мари, и как беспокоюсь за жизнь Роана.

- Роан сам выбрал свой жизненный путь и выбирался из передряг и похуже. Если при нем не нашли записей, его жизни ничто не угрожает, - произнесла мать-настоятельница, когда я закончила свой рассказ. – Другое дело ты, Санни. Угроза нависла над тобой. И пока не ясно, насколько она сильна.

- Так что же мне делать, тетушка? – обеспокоенно спросила я.