Спустя много лет, вспоминая то время, я не могу сказать, что была наивной дурочкой, что это была просто первая любовь, первое сильное чувство. Нет, единственная моя любовь, первая и последняя. И никаких других я не желала и не ждала. Точно знала, что хочу прожить с Сережей всю свою жизнь, что он станет моим единственным мужем. Только никак не могла понять, почему же он этого не чувствовал? Неужели такое возможно: ты любишь настолько сильно, что умираешь, а твоя любовь не откликается в другом человеке с той же силой? Я не могла в это поверить, не хотела.

Нет, Сережа меня любил, искренне, и был честен, когда говорил, что хочет на мне жениться. Тогда я решила, что с ним что-то случилось. Возможно, Виолетта Никандровна заставила его поступить в столичный вуз. Но я себя все время одергивала – да, Виолетта Никандровна могла посоветовать, но никогда не настаивала. Могла направить, но не давила. А на Сережу вообще никакие уговоры не действовали. Он всегда сам принимал решения, и переубедить его в чем-либо никому не удавалось. Он был упрямым, даже упертым. Значит, уехать стало лишь его выбором. Но почему он меня бросил? Я ведь никогда ему не мешала, мы договорились друг друга во всем поддерживать. И, главное, почему ничего не сказал? У нас ведь не было секретов друг от друга – я так думала. Оказалось, были. Что еще не рассказал мне Сережа? О чем еще умолчал?

Я прокручивала эти мысли в голове и не находила ответов. То оправдывала Сережу, то винила. То считала, что он поступил правильно, ради нашего общего будущего, верила, что он вернется, когда встанет на ноги, отучится, найдет работу. То вдруг понимала, что Сережа думал только о себе. Я видела в его поступке и эгоизм, и расчет, и страх перед будущим. А моя любовь – или наша любовь? – стала лишь фоном, но не главным обстоятельством его жизни.

Тогда я просто лежала в кровати и думала, что больше с нее не встану. Но встать мне все же пришлось. Судьба будто решила, что я недостаточно горюю, или захотела показать, что такое настоящие страдания. В тот год, после окончания школы и отъезда Сережи, я потеряла обоих родителей. И если бы не Степан и Виолетта Никандровна, я бы точно не выжила.

С родителями я не была близка. Мама болела, сколько я себя помню, с моего раннего детства. Я понимала, что она скоро умрет. Мама ничего не знала про мою жизнь и не интересовалась ею. Она была погружена в болезнь. Так что мы просто ждали, когда это случится.

После смерти мамы отец потерял себя. В ней или в ее болезни была заключена и его жизнь. Так что я не удивилась, когда вскоре после маминых похорон у отца остановилось сердце.

Он не отпускал маму, даже когда видел, что она измучена болью. Не давал ей отдохнуть, когда она молила о покое. Он нашел себя в заботе о ней – читал, включал музыку, кормил, заставлял двигаться, делать гимнастику, массажи. Мама плакала – она ничего не хотела, ей было невыносимо больно. У нее болела голова от музыки, она просила выключить, но отец отказывался. Говорил, что музыка полезна. Мама не хотела слушать его чтение, ей хотелось тишины, но отец продолжал читать. Будто назло.

Мама не хотела массажа, упражнений, но отец заставлял, кричал, настаивал. Мама плакала и буквально молила о покое, но он не собирался сдаваться. Мама просила мороженое, сало с черным хлебом, то, что любила раньше, до болезни. Папа же упорно отваривал куриную грудку и гречку без масла и соли. Мама хотела шоколадку или конфету, что-нибудь сладкое, папа твердил, что нельзя, вредно. Он будто специально изводил ее очень правильной, очень полезной диетой, от которой мама только худела. Она мечтала о пирожном, просила меня купить. Но когда я приносила, папа отбирал и выбрасывал. Я не понимала, зачем он это делает, почему нельзя порадовать умирающего человека чем-то вкусным. Папа говорил, что я ничего не понимаю. Да, я не понимала, почему нужно уходить из жизни в страданиях, в мучениях. Не понимала, отчего он так жесток, отчего мучает маму. Хотя со стороны казалось, что он о ней заботится, как никто другой бы не смог. В глазах окружающих он был настоящим героем.

Я же поняла одно – заботой и контролем можно замучить до смерти. Делать больно каждую минуту очередного дня. Не слышать, не видеть мучения, желания, чувства человека, прикрываясь тем, что делаешь благое дело. Возможно, именно тогда я решила, что мое призвание – помогать больным людям, оберегать их от такой заботы, давать то, что им действительно нужно, – тепло, внимание, любимые вещи, исполнять только их желания, а не родственников.

Позже меня часто спрашивали, как я так чувствую людей, понимаю их потребности? Я не могла ответить, что научилась этому у своих родителей. У болеющей раком и медленно уходящей мамы и отца, который не облегчил ее последние дни, а сделал так, чтобы мама умерла в страданиях. Только потому, что считал, что он делает все правильно, а мамины желания – неправильные.