Кирилл вышел и как-то организовал все так, что этого пугающих размеров венка, пышущего розами, дорогого и при этом абсолютно стандартного и бездушного, я больше не видела. К счастью, Виолетта Никандровна этого тоже уже не видела. Иначе бы воскресла и отчитала меня по первое число.

На похороны матери Сережа не приехал – рейс отменили, на другой не было билетов или что-то вроде того. Вот и прислал венок. Думаю, попросил самый дорогой и не уточнил, что именно будет написано на траурной ленте, поэтому отправили типовой вариант. Наверное, только я почувствовала неловкость за такой венок. Остальные гости перешептывались – какой дорогой, какой большой, сразу видно, что сын любил маму и наверняка хорошо зарабатывает.

Почти – Сережа хорошо зарабатывал, мог позволить себе венок размером со шкаф, но маму не любил. Во всяком случае, не любил ее так же сильно, как я. Да, по-своему ею восхищался, всегда заботился, но любви в их отношениях не было. Сережа будто решил, что мама навсегда останется для него Виолеттой Никандровной – руководителем школы юного журналиста, главным редактором местной газеты, непререкаемым авторитетом, начитанной, бесконечно умной женщиной с железным характером. Но не мамой. Только однажды он признался, что в детстве пытался завоевать ее любовь, но у него не получилось. Он все время не дотягивал до ее требований. И что всегда знал – Виолетта Никандровна учеников и свое дело любила больше единственного сына.

Не знаю, было ли так на самом деле. Но Сережа уже придумал себе историю, в которую поверил. Я не могла его переубедить и не собиралась. Это была не моя история. Так часто говорила Виолетта Никандровна: «Это не моя история». Речь могла идти о чем угодно – поступках других людей, которым не находилось разумное объяснение, предательствах, которых не ждешь, событиях, которые произошли из-за случайно оброненных слов. Виолетта Никандровна отвечала: «Это не моя история», когда не собиралась искать оправдания, не считала нужным объясняться.

Хотела бы я сказать то же про поступки Сережи, но не могла. Я считала его своей историей. Наверное, в этом и была проблема. Мне опять стало больно – Сережа сказал, что мы поедем на кладбище, но я точно знала, что он опять обманывает или меня, или себя. А мне так хотелось, чтобы он дошел до могилы матери и лучшего друга. Увидел, что все ухожено, достойно. Вдруг бы Сережа нашел какие-то слова для Степана? Я верила, что и Степан, и Виолетта Никандровна нас чувствуют, слышат, даже если мы молчим. Конечно, я не говорила об этом Сереже, он бы ответил, что я опять перетрудилась, раз верю в связь с покойниками. Но я верила. Поэтому ходила на могилу Виолетты Никандровны. На могилы своих пациентов. Мне было важно дать им понять, что все еще о них помню, беспокоюсь. Но заставлять Сережу, давить на него я не хотела. Это было бы неправильно. Сам он был не готов или просто не возникало у него такой потребности.

Когда он последний раз приехал в наш город, мы договорились поехать на кладбище через день. На следующий у Сережи были назначены встречи с риелтором. Он забежал утром, сказал, что вынужден уехать раньше – работа. Обнял, поцеловал, выдал обалдевшему Кириллу коробку с айфоном последней модели, часы к нему и убежал. Я даже не успела спросить, что с риелтором, сколько у меня времени, чтобы перевезти книги и остальные вещи из квартиры Виолетты Никандровны. Когда я приехала на кладбище, там лежал огромный букет. Сережа заказал. Букет был слишком большим и слишком неуместным для нашего кладбища. Его приткнули сбоку, чтобы не упал, но в тот день был сильный ветер, так что букет валялся на земле. Ненужный, никчемный, не пойми кому принесенный.

Сережа опять сбежал. От меня, от мамы, от своей памяти. Я стояла перед могилой, смотрела на валявшийся под ногами букет и вдруг расплакалась. Как тогда, на похоронах, когда принесли венок от Сережи. Мне стало нехорошо. В сумке нашла таблетку от давления, бутылку с водой. Выпила. В висках стучало. Пришлось сесть прямо на землю, чтобы не упасть. Я – профессиональная медсестра – вдруг испугалась. Нестерпимо начала болеть голова – в висках стучало молотом, в затылке разрывалась резкая боль. Я не могла дышать, не могла вдохнуть. Руки не поднимались, ноги стали не моими. Если честно, я решила, что у меня инсульт. Но нет. Просто боль, от которой немеет тело. Ощущение бесконечной темноты и конца. Так бывает, когда тело реагирует быстрее головы. Тело уже не двигается, а до мозга еще не дошло, что наступила смерть. Не физическая, а душевная, внутренняя. Когда из сердца ушла любовь и на ее месте образовалась здоровенная дыра.

Так описывали свои ощущения мои пациенты, которым удалили опухоль. Как будто у них на ее месте теперь дыра. Вот у меня была такая же дыра внутри. Даже не в сердце, а где-то в животе. Будто там находилось что-то живое, а потом оно исчезло.